Советский антиколониальный акционизм be like:

Была устроена пантомима. Вернее, балет на тему диссертации. Саша Чичеров в пробковом шлеме и шортах изображал колонизатора, а брат Петра, Владимир, в набедренной повязке – угнетенного индийца. В конвульсивных телодвижениях они изображали обострение национально-освободительной борьбы. <…> Затем на стол был водружен огромный таинственный подарок. Под барабанный бой его долго разворачивали. В коробке оказалась Катя Миронова, одна из наиболее стройных сотрудниц Отдела Индии, тоже не очень обремененная одеждой.

Кадры решают по-своему

Экономический историк Роберт Аллен замечал, что сталинская модель индустриализации совершенно сознательно подразумевала найм избыточного количества работников на предприятия. Да, это порождало низкую производительность труда, но зато помогало избежать негативных социальных и демографических последствий безработицы. Особенно в голодной деревне. Конечно, в долгосрочной перспективе минусы такой модели перевешивали плюсы, но вплоть до конца 1960-х гг. этот дисбаланс не особо беспокоил советское руководство.

Обратил внимание, что про подобную проблему лишних кадров часто вспоминают и советские академики. Например, Петр Шаститко в своих мемуарах рассказывает, как он в составе команды Примакова пытался реорганизовать отдел Советского Востока ИВ в 1978 году. Оказалось, что в составе только одного этого подразделения накопилось более десятка совершенно непонятных персонажей: кандидат сельскохозяйственных наук, адмирал в отставке, народный поэт Калмыкии и т. п. Практически никто из них не занимался исследованиями, а просто воспринимал академическую должность как престижную синекуру.

Конечно, это были не простые выходцы из деревни, а ветераны силовых ведомств или nepo babies номенклатурщиков. Сковырнуть их с должностей было очень сложно. Многие начинали жаловаться в партийные органы или задействовали связи в министерствах. Часть этих людей, нанятых еще в незапамятные времена, удалось проводить на пенсию, но другая часть оставалась в ИВ еще какое-то время. В основном – до самих 1990-х гг. Тогда почти все они, по воспоминаниям того же Шаститко, уволились из института по собственному желанию, когда институтам АН начали жестко сокращать бюджеты. Да и престиж института после падения занавеса уже не был прежним.

Юрген Хабермас (1929–2026)

Олды этого канала помнят, что на его заре Юргену Хабермасу здесь было отведено чуть ли не центральное место. В какой-то момент я даже подумывал заниматься его трудами в аспирантуре Вышки – особенно теми, где прямо или косвенно критикуется структурализм. Но позже остыл к великому немцу по чисто дисциплинарным причинам. Гранд-теория, озабоченная нормативными основаниями общества, стала казаться мне слишком абстрактной и оторванной от эмпирики. В итоге я выбрал специализацию на социологии знания и интеллектуальной истории. О чем ничуть не жалею.

Многие сейчас вспоминают, что Хабермас отметился целым рядом спорных (говоря предельно дипломатично) политических высказываний – например, поддержкой бомбардировок Югославии. Я не хочу его защищать. После опьяняющего объединения Германии его действительно понесло куда-то не туда. Однако замечу, что в карьере любого публичного интеллектуала можно найти моменты помрачения. Это просто специфика этой собачьей работы: комментировать внезапные события, пытаясь через общественное внимание направить их в определенное русло. Такая деятельность неизбежно напоминает спортивные прогнозы. Думаю, это повод смотреть на сам институт интеллектуалов с уважением, но и с изрядной долей критики.

Тем не менее, для меня работы Хабермаса стали той самой лестницей, которая сослужила огромную службу, даже если потом ее пришлось отбросить. Я до сих пор считаю, что его защита старого доброго просвещенческого рационализма против обскурантизма всех мастей – традиционалистского, модернистского, постмодернистского – дело правильное и благородное. А уж идея рефеодализации публичной сферы сегодня вообще актуальна как никогда. Наша коммуникация с ним пока не закончена.

Коллаборация мечты: коллега Колпинец будет читать лекции об антропологии арендного жилья при поддержке образовательного проекта Facultative. Как любитель почитать про социальное измерение архитектуры и урбанистики, с энтузиазмом призываю поучаствовать!

Напоминаю, что продолжается набор на мой курс лекций «Антропология аренды: от доходных домов XIX века до Flats for friends» совместно со школой Facultative. Будем обсуждать жизнь по съемным московским квартирам, комнатенки в доходных домах времен Бальзака и Диккенса, чикагские трущобы, студии 17 кв.м в Гонконге и Пыхтино. Как создаются образы привлекательного временного жилья и почему они далеки от реальности, что в XIX, что в XXI веке. Кто жил в этих комнатах раньше и кто живет сейчас

Стартуем в первой половине апреля

Подробная программа курса

Форма для предварительной записи

Жду всех желающих с нетерпением!

Один коллапс за другим

Жена навела на книгу Гари Герстла, которая, на первый взгляд, посвящена чисто американской истории перехода от двухпартийного консенсуса Нового курса к консенсусу вокруг неолиберальной экономики, однако внезапно читается как великолепный компаративный аккомпанемент к «Коллапсу» Владислава Зубока.

Автор обозревает забытый поворотный момент, как к концу 1980-х прорыночные реформы Рейгана зашли в тупик. Сначала радикальные меры по дерегулированию финансового сектора привели к массовым банкротствам, что потребовало от республиканского правительства выделить 370 миллиардов долларов на спасение ряда корпораций. Это подорвало имидж Рейгана как сторонника невмешательства. Буш-старший вообще начал свое президентство с повышения налогов, так как федеральный бюджет оказался крайне разбалансирован после его предшественника.

Среди демократов оппозиция стала собираться вокруг Теда Кеннеди, который призывал возвращаться к «Великому обществу» Джонсона, но уже без военных трат последнего. В то же время среди республиканцев набрала популярность экономическая программа, во многом скопированная с Японии и Азиатских тигров, которая предлагала не дерегуляцию, а, напротив, тесный союз между корпорациями и государством. Финансист Феликс Рогатин и многие другие лоббисты пугали, что американский бизнес проиграет японскому конкуренцию на внешних рынках, если будет играть в казино-капитализм, как предлагали советники Рейгана.

Казалось, неолиберальный эксперимент останется только страницей в учебнике мировой истории, но… на другой стороне планеты как раз тоже зашли в тупик реформы Перестройки, и начался распад СССР. Закончивший свое президентство очень спорно даже для своих сторонников, Рейган внезапно приобрел ореол победителя в Холодной войне во всем американском обществе. Разные эксперты по построению рынка в Латинской Америке, типа Джеффри Сакса, устремились в Восточную Европу консультировать новые правительства. Потом туда потекли американские капиталы… Короче, вы идею поняли.

Переставать писать на канал в мои планы не входит. Пока по всем метрикам существенного снижения аудитории нет. Надеюсь, вы найдете способы обходить блокировки в будущем. Однако о создании параллельного блога на английском языке я думаю давно. Глобальной аудитории тоже полезно знать про советских востоковедов, теорию и историю! Видимо, пора.

Дели–Москва

Компаративистика СССР и Индии на коленке вылилась в крайне интересную дискуссию в комментариях. Спасибо коллеге Куприянову, коллеге Дорханову и вообще всем, кто критиковал мой тейк. Чтобы подвести итоги этого разговора, решил написать второй выпуск уже с акцентом на различиях, а не сходствах.

1) Индийское правительство не проводило ничего даже отдаленно похожего на советскую коллективизацию. Напротив, аграрные реформы носили половинчатый характер и постоянно воспроизводили земельный голод. Можно сказать, что если одни недогнули со своими крестьянами, то другие перегнули.

2) I have only two words for you (three, actually): варны и джати.

3) При всем уважении к Пакистану Индия не имела гипотетической военной угрозы со стороны ближайших государств экзистенциального уровня. Серьезно индийское правительство начало вкладываться в вооруженные силы только после чувствительного поражения в пограничной войне с Китаем 1962 года. Главную защиту, впрочем, все равно обеспечивали Гималаи. Тем временем, обеспечение военного присутствия по всей ширине Восточно-Европейской равнины не только съедало огромную часть бюджета СССР, но и милитаризировало советское общество в целом.

4) По сравнению с харизматической бюрократией КПСС ИНК был менее идеологизированной и менее дисциплинированной организацией. Это была система хитроумных и разветвленных политических машин с кучей разнородных клиентов, а не догматических номенклатурщиков на местах. Возможно, именно это и позволило ей уцелеть и остаться серьезной силой даже после утраты монополии на федеральную власть. Вообще сравнить поздний ИНК с КПРФ – интересная задача на подумать.

Всем, кто соскучился по контенту о социологии знания, предлагаю присоединиться к нашему предстоящему разговору о «Модельных кейсах» и других работах Моники Краузе. Ближе к концу постараюсь порассуждать о том, как ее теория подсвечивает развитие советских общественных наук.

Смотрел «ТАСС уполномочен заявить» только один раз в далеком детстве. Вместе с дедом, еще на советском цветном телевизоре. Ничего не помню, кроме камео Тихонова. Решил, что самое время обновить воспоминания о приключениях гэбистов в Африке. Пока ничего оформленного сказать не могу. Однако можем ли мы все согласиться, что тема Эдуарда Артемьева в стиле прогрессив-краут-рок – это абсолютный топчик? Не King Crimson, конечно, но вполне себе Rush!

Скромное обаяние эмпирического исследования

Я не перечитывал главную работу Моники Краузе с тех пор, как писал на нее краткий обзор. Перечитал сейчас и понял, что книгу можно читать под особым углом: как апологию кропотливой эмпирической работы в общественных и гуманитарных науках и заодно критику теоретических дискурсов, которые постоянно отодвигают реальный ричерч в сторону. Краузе выделяет два набора институтов, которые виновны в воспроизводстве теоретического фетишизма.

Во-первых, индустрия приложений. Берется категориальный аппарат известного теоретика и прикладывается к какому угодно современному феномену: видео-блоггер как харизматический лидер, ИИ как культурная индустрия, дейтинг-приложения как паноптикон… В итоге проблема не только в том, что специфика нашего объекта исследования уходит на двадцать пятый план и уступает место модной дискурсивной обертке. Главная проблема в том, что мы забываем: наш любимый теоретик в Германии 1920-х или Франции 1960-х писал не про все на свете, а тоже про вполне конкретный объект, язык описания для которого был выстрадан. Только для нас он стал псевдоуниверсальной абстракцией, растиражированной по академическому миру.

Во-вторых, известный нам еще с СССР институт критики буржуазной мысли, который Краузе обнаруживает почти в любой стране и называет амбассадорством. Амбассадорам интересны уже не столько главные концептуальные ходы теоретика, сколько он сам как святая фигура, которую разбирают с разных сторон и превращают в объект исследования. В ход идут его малоизвестные работы, затем переписка, затем воспоминания современников. Все это обрастает массой диссертаций, предисловий и публичных лекций, зацикленных на большом имени. Сегодня существуют журналы Max Weber Studies, Journal of Adorno Studies, Foucault Studies… Все эти ребята, возможно, крутятся в гробу, от того, как как рутинировались их задумки.

Конечно, пафос Краузе совсем не в том, что теория не нужна и что ей не надо заниматься. Речь о другом: теория часто пленяет нас настолько, что мы забываем, что она всего лишь одна из составляющих исследования. Особенно теоретический фетишизм процветает в полупериферийных академиях, где сами эмпирические объекты по разным причинам кажутся никому неинтересными. Если успеем, сегодня вечером поговорим и про это.

Лекция о Монике Краузе с таймкодами уже есть в открытом доступе. В свете ее теории модельных кейсов обсудил с аудиторией не только советских востоковедов, но и спекулятивных реалистов. Как любит повторять Вадим Лукомский: цена за просмотр видео – лайк или комментарий для продвижения канала на YouTube!

https://youtu.be/9g8W_kvjFs4?si=z5-r7z4Im0gAqFUj

В копилку странных союзов Холодной войны: в 1982 году выброшенные из Камбоджи красные кхмеры договорились с монархистами принца Сианука и, до кучи, с прозападными национал-либералами о создании единой оппозиции. С целью насолить соседнему Вьетнаму все это дело поддержали мистер Рейган и товарищ Дэн. В итоге этот бродячий цирк даже обзавелся собственным мандатом ООН как правительство в изгнании.

Институт интеллектуала

Если вы изучите биографии видных западных публичных философов, социологов, политологов – всех, кого можно назвать главными интеллектуалами XX века, – вы поймете, что это не просто люди, которые в вакууме писали что-то заумное на тему теории. Они были встроены в какую-то национальную модель производства знания со всеми вытекающими возможностями, но и ограничениями.

В Германии традиционно интеллектуалы – это либо чисто партийные люди; либо те, кто поддерживает какую-то партию или партийную коалицию на протяжении нескольких избирательных циклов. Они ведут большие проекты на деньги партийных фондов, а затем предлагают их на партийных конференциях или в печатных партийных органах. Дебаты между интеллектуалами – это почти парламентские дебаты в другой форме. Первопроходцем такой модели была Социал-демократическая партия еще до раскола. Но потом по ее пути пошли и либералы, и христианские демократы. Люксембург, Вебер, затем Хабермас и Дарендорф – очевидные примеры. (Собственно, советская модель – это немецкая модель, в которой всех победила одна партия, а российская – это деградировавшая до политтехнологий советская.)

Во Франции интеллектуалы крепко связаны с издательствами – обычно крупными конгломератами, но иногда и мелкими, независимыми. Тем не менее, все они являются частью рынка высоколобой интеллектуальной продукции. Они пишут для продвинутого образованного класса и высказываются как бы от своего лица, даже если их позиция совпадает с какой-то политической силой. Среди них были и есть люди из университетов, но это, как правило, не их главная работа. Многие стремятся читать лекции в престижных местах вроде Коллеж де Франс, но этим обычно и ограничиваются. Для них главное – написать большую книгу, которую будут все потом обсуждать. Сартр, Арон, Фуко, you name it.

А вот в США – это прежде всего люди из академической среды. Они либо работают в центрах при богатых частных университетах, которые дают больше времени на исследования, чем на преподавание; либо это профессора на ранней почетной пенсии – институт emeriti. Легитимация интеллектуала университетской системой здесь важнее, чем в континентальной Европе. Это фактически особый статус в обществе, поэтому они очень любят обращения «доктор» или «профессор», когда дают интервью. Джон Дьюи, Ричард Рорти или даже Фукуяма – типичные американские истории.

Сегодня позиция интеллектуала глобализируется и размывается. Партии, издательства, университеты теряют былой ореол. Во всех странах все большее значение приобретают медиа – прежде всего интернет-медиа. Интеллектуалы становятся чуть просто более продвинутыми блогерами, которые стремятся убедить всех вокруг, что они нечто большее. Как вы можете догадаться, я не доверяю такой модели, потому что она еще более уязвима перед audience capture, чем все ниже описанные. Но вряд ли она куда-то денется в ближайшие годы, поэтому давайте жить с этим, а по возможности критиковать.

Год назад мы с товарищем Сюткиным рассуждали, в каких терминах лучше всего описывать текущую эпоху и идеалы для ее изменения. С новым витком международной напряженности мы решили провести сиквел того стрима, чтобы понять, насколько наши оценки поменялись. Считаю ли я, что мы по-прежнему живем в необарокко? Верен ли Антон своей идее мирового государства на базе ООН? На эти вопросы и на те, которые вы зададите в комментариях, мы попробуем ответить во вторник в 20 МСК. Ждем всех!

https://www.youtube.com/live/Dua-f8iqgHQ?si=cusramMFw18vZX-E

Этой осенью… Это очень тяжело… Этой осенью я перевезу свои таланты в Нью-Джерси и присоединюсь к историческому факультету Университета Ратгерс. К такому заключению я пришел этим утром.

G-Word

Владислав Зубок написал отличную статью про закат, а затем возрождение геополитического дискурса. Спасибо коллеге Орлову за наводку. Согласно Зубоку, особая важность определенных точек на карте всегда была частью идеологий обеих сверхдержав во время Холодной войны, однако редко выходила на первый план. В центре внимания были вопросы сдерживания, экономического развития, сущности союзных режимов и т.п. Только в последние годы геополитические тропы стали доминировать в разговорах о международных отношениях, вытесняя все прочие.

Зубок считает, что геополитику нельзя просто выбросить на помойку, сказав, что за ней ничего нет, кроме имперских фантазий. Это не так. Многие вопросы стратегической безопасности в военной и экономической сфере действительно тесно связаны с географией: Ормузский пролив, Сувалкский коридор и др. Однако Зубок справедливо показывает, что сведение всего дискурса о международных отношениях к первичности геополитики попахивает сектантством блокирует любой серьезный анализ.

Я бы добавил, что стоит отделять геополитику от реалистического подхода в международных отношениях, хотя в головах мужиков в алкоголичках массовом восприятии они часто сливаются. Для академических реалистов в центре находятся конфликты между государствами, но они не сводятся к географии. Такие конфликты мыслятся скорее в абстрактном пространстве системы государств. В то же время геополитический дискурс не обязательно является реалистическим по своей сути. Территориям может приписываться важность не из-за стратегического значения, а из-за их якобы священного статуса для этноса, конфессии и т.п. В таком случае речь идет о сектантстве уже не метафорическом.