Эндрю Эбботт – это такой американский Фуко. Во-первых, у обоих есть как минимум две разных программы социологии знания. С фракталами и экологиями у Эбботта, с эпистемами и диспозитивами у Фуко. Во-вторых, если первая программа у обоих крайне интерналистская (изучать надо структуру идей саму по себе), то вторая – напротив, экстерналистская (изучать надо внешние влияния). Следовательно, непонятно, дополняют ли они друга или взаимно исключают? Так как оба не парились по поводу своих множественных исследовательских идентичностей, то разбираться с этим придется нам.

После стольких лет? Всегда!

Гроздья раздора, часть вторая

Если в Чили 1973 года христианские демократы, социалисты и коммунисты никак не могли выстроить сотрудничество из-за взаимного недоверия, то в Иране 1978 года удалось кратковременно помирить друг с другом даже более разношерстную коалицию. Все за счет невероятно низкой популярности шаха Мохаммеда Реза Пехлеви среди самых разных страт сложно устроенного иранского общества. Практически все считали его нефтяным олигархом и марионеткой США. Однако, когда режим шаха пал в результате целого года протестов, перехода даже к подобию демократии не случилось.

Во многом потому, что все ключевые участники недооценили популярность исламистов и волю к абсолютной власти их лидера Хомейни. Получилось как в той избитой притче. Когда Хомейни пришел за либералами из временного правительства, коммунисты и исламские социалисты не вступились за них, считая и их инструментами западного влияния. Когда начались массированные репрессии против социалистов из Моджахедин-э Халк, коммунисты пожали плечами, потому что им не нужны были серьезные конкуренты на левом фланге.

Несмотря на различия в динамике политического процесса в Чили и Иране, одна черта, по мнению Фридмана, роднит кейсы двух стран: неудачное вмешательство социалистической сверхдержавы на стороне революции. Только в этом случае не Китая, а СССР. Советские советники шептали первому секретарю коммунистической партии Туде Нуреддину Киянури, что сторонники Хомейни – всего лишь отсталые мелкобуржуазные элементы из деревни. С ними можно вступить в тактический союз, но, когда их правление неминуемо зайдет в тупик, власть сама упадет коммунистам в руки. Однако в 1982 году Хомейни не стал дожидаться такой возможности и арестовал всю верхушку коммунистов за якобы шпионаж в пользу СССР, а позже просто перехватил часть их экономической программы. Киянури хотел стать иранским Лениным, но повторил судьбу Марии Спиридоновой.

Как я написал в первом посте, Фридман – не исторический социолог, а традиционный политический историк. Он сравнивает случаи революций в Третьем мире не для того, чтобы извлечь общее, а для того, чтобы подчеркнуть частное. Тем не менее, один универсальный тезис из его исследования все же вытекает – революции всегда транснациональный феномен. Экономические и социальные тренды, толкающие людей на восстание, по меньшей мере региональны, а иногда и глобальны. Социальные движения всегда имеют международные черты. Вмешательство сильных государств может решить исход революции. Вроде банальности. Однако повторить их не будет лишним.

Похвала технократии

Я благодарен Александру Замятину, что он обстоятельно ответил мне на своем канале. Честно сказать, я по-прежнему не согласен с большинством его тезисов, но эмоциональный спор мне кажется более правильным способом общения, чем безучастное игнорирование тех, с кем не согласен. Хорошие реплики, которые пытаются примирить наши с Александром позиции, написали коллеги Красников и Матвеев. Что-то я разделяю, что-то – нет, но, опять-таки, опосредование полярных позиций никогда не бывает лишним. В данном посте я еще чуть-чуть проясню свои взгляды, которые кто-то назовет лево-технократическими, но мне такой ярлык не особо-то и обиден.

Начну издалека. В российском оппозиционном публичном дискурсе давно в мейнстриме догматический праволиберальный взгляд на государство. В нем этот институт всегда про насилие и принуждение, так что его функции необходимо максимально приватизировать. Постсоветские «Doxa»-ориентированные левые недалеко уходят от этого мейнстрима. Разве что делают образ государства еще более карикатурным, а приватизировать функции предлагают не рынку, а неким горизонтальным сообществам. Мысль о том, что государство как аппарат и управляющие этим аппаратом элиты – это разные сущности, для меня очевидна. Но почему-то именно она сегодня выглядит радикальной.

Среди моих друзей и родственников очень много бюджетников – мелких государственных служащих. В основном это женщины, которые за маленькую зарплату еженедельно решают ключевые проблемы населения и делают это довольно эффективно. Так что демонизацией аппарата я заниматься не готов. Напротив, считаю его поставщиком огромного количества публичных благ, с которыми не может справиться ни рынок, ни сообщества. Мне здесь ближе взгляд «Простые числа»-ориентированных левых за минусом их довольно смешного диетического сталинизма. Заменить последний критическим разбором глобального опыта балансирования сильного государства и демократической мобилизации – и уже будет лучше. Короче, читайте «Рабкор» – у них всегда самая нормальная позиция. Почти не шучу.

Социальные ученые в моей картине мира в целом существуют вообще отдельно от государственного аппарата. Может, даже слишком отдельно, на мой взгляд. Где-то их пути пересекаются, конечно, но это просто два разных социальных поля. Априорное смешение объективизма социальных наук с контролирующим взглядом чиновника, полицейского и т. п. – это старый трюк французской мысли ’68 года, который звучит занимательно. Одна беда – эта концепция имеет мало общего как с реальной историей становления социального знания, так и с историей государственно власти.

Вместе с тем многое из наработок социологов, демографов, институциональных экономистов вполне может сослужить хорошую службу в прояснении механизмов работы государства, а значит, и для его улучшения. Между хорошей наукой и хорошим государством нет автоматической связи, которая и была бы той пресловутой технократией. Однако я бы предложил именно ее выстраивать в разумных пределах. Как нам завещали Евгений Максимыч и Петр Альбертыч.

Надо написать что-то про Шанинку, но нелегко подобрать слова. Вы знаете, что я давно дед инсайд и фейковую патетику не приемлю. Тем не менее, хочу сказать спасибо Ирине Дуденковой и всему коллективу социологического факультета, которые давали развиваться многим важным инициативам социологии социального и гуманитарного знания. Несколько проектов со мной и моими ближайшими коллегами и сейчас в разработке. Будем продолжать эту работу по мере сил, несмотря на последние события. Карлу Маннгейму тоже иногда приходилось ползать, чтобы дэвиды блуры и мартины куши потом смогли бежать.

Только что был на докладе Шейлы Фицпатрик, где она вспоминала, как изменилась американская русистика после распада СССР. В частности, она поделилась таким анекдотом. Когда на конференциях в 1990-х гг. Ричарда Пайпса спрашивали, кто же победил в споре между его тоталитарной школой и ревизионистами Фицпатрик, он неизменно отвечал: «А вы видели тиражи моих книг на постсоветском пространстве?» Короче, Пайпс – это такой Дрейк от советологии.

Над чем работают, о чем спорят историки

На ASEEES было много потрясающе интересных панелей. Как и в прошлом году, я постарался посетить все, что хотя бы отдаленно касалось Холодной войны. Здесь я перескажу только ту панель, которая была посвящена критике трендов в современной историографии СССР. Она буквально взорвала мне моск, потому что на нашем с коллегой Кондрашевым курсе мы как раз непримиримо спорили о почти всех поднятых там проблемах. Радость узнавания!

Сначала Оскар Санчес-Сибони прошелся по моим любимым авторам вроде Лоренца Люти и Одда Арне Вестада с миросистемных позиций (точно так же, как Саша потралливал меня самого). По мнению Санчеса-Сибони, существующие подходы в глобальной истории СССР слишком зациклены на политике и идеологии, а экономику оставляют в стороне. Игнорирование потоков капиталов приводит к неполноценным, почти магическим объяснениям и разрядки 1970-х гг., и неолиберальных реформ 1980-х гг. После панели мне удалось немного посмоллточить с автором доклада. Было очень приятно познакомиться.

Александр Херберт выдвинул интересное наблюдение: если читать американскую советологию через Хейдена Уайта, то доминирующим нарративным жанром становится трагедия. Типичная монография строится так: советская власть взялась за решение проблемы, намерения у нее были самые благие, но все равно все закончилось неудачей. Сам Херберт изучает крупные инфраструктурные проекты в послевоенном Ленинграде. Особенно его сейчас интересует система дамб и каналов – и вот в ней не было ничего трагического. Наоборот, это одна из самых масштабных и успешных транспортно-защитных систем в мире. Короче, нужно больше романа! Возможно, даже больше комедии!

Наконец, Брайан Джигантино почти дословно повторил мой пост годичной давности! Плагиат! (Шучу-шучу!) Действительно, чувствуется некоторая усталость от бесконечной концептуализации СССР как империи с астериском, где этот астериск – всегда какой-нибудь якобы остроумный оксюморон. Забавно, что в зале сидел Рональд Суни, который резко открестился от публицистов рейгановской эпохи. Он стал вспоминать, как участвовал в разработке концепции «империи наций» в 1990-е гг., целью которой было как раз указать на парадоксальность советской политики, а не просто обозвать СССР очередным бранным словом. Еще был интересный комментарий из зала от исследовательницы, которая, к сожалению, не представилась. Она заметила, что в исследованиях Австрийской империи Габсбургов тоже хватает примеров диалектики государственного и национального строительства, но все относятся к ним на чилле. Возможно, и советологам термин «империя» стоит использовать как чисто описательный, а не нормативный. С этим, впрочем, согласились не все. Хотя для меня это как раз самый здравый подход.

Пересмотрел «Оппенгеймера». Фильм показался еще более величайшим, чем в первый раз. Нужно смотреть всем, кто интересуется Холодной войной. Один момент неожиданно растрогал до слез: когда молодые Оппенгеймер и Раби едут в поезде и обсуждают, что за новая модная штука такая – квантовая механика. И тут внезапно вспомнилось, как мы с моим другом Зайцем едем ранним темным морозным утром на трамвае по улице Троллейной вдоль бесконечных гаражей… Шестиклассники… И с восторгом обсуждаем только что выученный Принцип Дирихле, который мы скоро собираемся дропнуть на олимпиаде против наци… то есть против наших заклятых врагов из Гимназии №1 и Лицея №130. Can you hear the music?

Как и обещал, я постепенно начинаю работать над задуманной книжкой о социологии знания. Первая остановка – обсуждение разных подходов к предмету и/или методу у Эндрю Эбботта. Подключайтесь, будем обсуждать фракталы, экологии и многое другое!

Здравствуйте, друзья, это снова мы! Уже совсем скоро состоится онлайн-лекция Андрея Герасимова «Социологии знания Эндрю Эбботта».

В нашей профессии важно постоянно читать хорошие теоретические тексты. Надо признать, что далеко не всегда интересное описание статьи или книги оправдывает ожидание. Работы Эбботта в этот список не входят. Мы с ними познакомились более двух лет назад и с тех пор устроили несколько ридингов и даже провели лекцию для нашего потока. А теперь хотим поделиться его работой и с вами.

Если у вас возникают вопросы:

🔹Почему разные дисциплины не могут договориться между собой о базовых понятиях?
🔹Существует ли прогресс в социальных и гуманитарных науках?
🔹Почему после долгого забвения теории снова становятся модными?
🔹В чем связь между историей социальных теорий и капустой романеско?

То мы предлагаем вам прочесть первую главу «Хаоса дисциплин» Эндрю Эбботта (файл в комментарии к посту). К сожалению, книга не опубликована на русском языке, но это еще один повод попрактиковать your english skills.

В свою очередь, социолог Андрей Герасимов на предстоящей лекции расскажет как о «Хаосе дисциплин», так и о теории экологий Эбботта. Ссылку на онлайн лекцию мы выложим в понедельник, 8 декабря, не пропустите!💙

Общество государств, часть первая

Говорят, что лучшая книга – это та, где автор четко разложил все то, о чем вы только интуитивно догадывались. Для меня такой стал сборник лекций британского правоведа Мартина Уайта о теориях международных отношений. У него редкий талант: уважать своих оппонентов, досконально разбираться в их тезисах и аргументах, но при этом по-британски траллить их. Надо сказать, что мне не просто нравится читать лекции Уайта – я уже успел получить порцию совершенно нездорового нервного возбуждения от смеси его юмора и логики.

Уайт посмеивается над Гоббсом, родоначальником традиции реализма. Как мы знаем, тот полагал, что все люди грешны. Без принуждения сверху они-де будут вести себя ужасно. Но почему тогда Левиафан представляется реалистам надежным носителем общих правил? По идее, он должен быть еще более коррумпирован, поскольку его основывали самые грешные из всех возможных людей. (Этот контраргумент работает и против зеркального представления Руссо о всеблагих людях, которые, тем не менее, тысячелетиями заковывают своих собратьев в цепи.)

Ладно, оставим происходящее внутри государства – все-таки мы говорим о международных отношениях. Тут реалисты претендуют на то, что они могут четко взвесить собственные интересы и интересы других игроков, а значит, принять аморальное, но единственное правильное решение. Однако если, по Гоббсу, все обманывают, предают и вообще ведут себя, нарушая любые правила, то как вообще можно что-то рационально подсчитать? Получается, что реалист может вести себя рационально только в системе, где существуют хотя бы какие-то правила, не сводящиеся к голым интересам. Ну или последовательный реалист – это психотик, который хаотично размахивает заточкой направо и налево. С точки зрения Уайта, это более исторически верный образ, но куда менее привлекательный теоретически.

Уайт предлагает выход из реализма, который, на его взгляд, предвосхитил один из классиков этой традиции – Ницше. Люди – это животные, которые могут давать и сдерживать обещания. Отсюда мораль в международной политике может быть только предельно минималистической: это всего лишь способность сковывать себя правилами. Для Уайта, который в молодости разрывался между антивоенным активизмом и учебой у родоначальника британского реализма Эдварда Карра, именно такая скромная основа и становится выходом из тупика сурового мира господства силы и эгоизма.

Разобраться во множественных личностях Эндрю Эбботта чудовищно сложно, поэтому я последовательно сравнил его с Кристофером Ноланом, Иммануилом Кантом, сценаристами The Wire и авторами советских учебников по биологии. Это первая лекция по социологии знания на канале. Будут новые. Так что подписывайтесь.

https://youtu.be/w114tvEMfSo

Общество государств, часть вторая

Кто противостоит реалистам? Уайт группирует и либеральных, и радикальных, и даже некоторых консервативных мыслителей (например, католиков) в противоположную группу – революционистов. По мнению Уайта, так же как реалисты так или иначе восходят к Макиавелли и Гоббсу, столь разные революционисты XX века, как Толстой, Вудро Вильсон, Ленин, Иоанн Павел II, являются наследниками Иммануила Канта.

В чем они сходятся? Легитимность на международной арене восходит к моральному действию. Человечество (или его моральное большинство) куда важнее, чем система государств. Необходимо приближать состояние вечного мира. Уайт относится серьезно к их критике реализма. Убежденность, что международная политика невозможна без хотя бы минималистической морали, верна и чисто эмпирически. Однако он отмечает, что революционисты очень часто проваливаются в две крайности.

Одна опасная тенденция, по мнению Уайта, заключается в выводе некоторых революционистов, что международная политика никогда не может быть до конца моральной, а поэтому просто не нужно в ней участвовать. Религиозные секты, публичные интеллектуалы, анархические активисты – все они могут прийти к необходимости блюсти моральную чистоту ради нее самой. Уайт относится к этому с человеческой симпатией – он сам пришел в науку о международных отношениях из-за пацифистских убеждений. Однако он доказывает, что такая чистота в большинстве случаев оказывается крайне консервативной, поскольку никак не меняет динамику конфликтов между государствами.

Другая тенденция куда проще и гораздо распространеннее. Когда те или иные революционисты все-таки приходят к власти, они сразу начинают вести себя как заправские реалисты, применяя военную и полицейскую силу направо и налево. Однако они оправдываются перед собой и перед сторонниками: якобы их применение силы морально оправдано, поскольку приближает мир. Уайт, разумеется, относится к таким случаям с едкой иронией. Без толики реалистической самокритики никакое по-настоящему моральное действие на международной арене невозможно.

Обсуждаем с женой, что нам в раннем детстве казалось особенно привлекательным и красивым. Таким, что оставило сильное впечатление до сих пор.
Жена: Мне нравилась дымка над деревней, оранжево-красный закат, ледяной камыш на реке, теплота коровы, запах только что сваренного борща…
Я: Блин, а мне нравился только трицератопс и танк КВ-2.

Величайшие политики XX века по версии кампусовских позеров: Мао, Че, Арафат.
Мой список (правильный): Джавахарлал Неру, Вилли Брандт, Анастас Микоян. Да-да, я знаю, что вы напишете, что последний замарался в сталинских репрессиях. Я отвечу, что он смыл все свои грехи одним только созданием советской пивной промышленности.

Фигуры рассудка и фигуры интуиции

В сочинениях классических философов, писавших о познании, почти всегда присутствует определенная двойная притягательность. Например, мы любим у Канта его строгие рассуждения о категориях и антиномиях, но также – лирические отступления об открытии острова истины в бушующем океане фантазий. Маркс оперирует понятиями идеологии и средств духовного производства, но оживляет все это образом камеры обскуры, в которой мир переворачивается в точности так же, как манчестерские политэкономы переворачивают структуру экономики вверх дном: от производства к потреблению.

Современные социологи знания интересны ровно этим же. К примеру, у Эндрю Эбботта есть мудреная концепция фрактала, заимствованная из математики. Однако в паре с ней идет почти что притча о человеке, который неустанно бродит по улицам города, сворачивая то налево, то направо. В точности так же у Дональда Маккензи есть терминологически насыщенная теория перформативности, а рядом с ней – длинный ряд метафор, раскрывающих ее через вполне конкретные образы: камеры, двигателя, черного ящика, фильтра…

Я бы предложил называть и то и другое фигурами. Это своего рода единицы нашего мышления. Однако стоит заметить, что, хотя первые строятся на вербальных рассуждениях, а вторые – на невербальных интуициях, они всегда тесно связаны и работают вместе на один проект. Большой мыслитель – это всегда мастер синтезировать оба ряда фигур воедино.

В юбилейном выпуске нашего стрима мы решили устроить рэп-баттл дебаты о том, какая традиция мышления круче: просвещенческая или романтическая. Отстаивать первую буду я, вторую – коллега Серебряков, а товарищ Сюткин будет всю эту зарубу модерировать. Монтескье или Фридрих Шиллер? Эдуард Гиббон или Гельдерлин? И, кстати, кому достанутся мама с папой Кант с Гегелем? Let’s go во вторник в 20 МСК! Ждем вопросы!

https://youtube.com/live/PzFNlrMumN0

Прогулочным шагом подхожу к остановке и вдруг вижу, что автобус уже отъехал. Бегу за ним с высунутым языком. Не доезжая до перекрестка, автобус останавливается. Я вбегаю внутрь и тут же понимаю, что, возможно, это вообще не мой автобус. Зачем бежал? Угрюмый водитель с подозрением смотрит на меня, нерешительно застывшего в дверях. Я спрашиваю:
– Is this the bus to Palo Alto?
– Уич бас стоп ду йу нид?
– Which bus stop? I don’t know… I mean… Wait... Do you by any chance speak Russian?
– Йес, ай ду. Какая остановка нужна?
Показываю ему нужную точку на Гугл-картах. Он кивает. Я с облегчением иду занимать свое место. И тут за спиной рев на весь салон:
– А ЗА ПРОЕЗД КТО БУДЕТ ПЛАТИТЬ?!

Не поэтикой единой

Вводя разделение на фигуры мысли и фигуры чувства (извините, что поменял слово – genius at work), мне хочется поспорить с традицией понимать язык социальных наук как исключительно тропологический, риторический, образный. К ней принадлежат многие важные авторы – такие как Ричард Рорти, Хейден Уайт, Дейдра Макклоски и, в некоторых своих текстах, Михаил Соколов. Их идеи могут многое дать для расколдовывания сухого и наивно позитивистского понимания научности. Однако в уравнивании социальных наук с прозой, драматургией или журналистикой они, на мой взгляд, заходят слишком далеко.

Мой контраргумент прост. Большинство социологических понятий (для удобства буду приводить примеры только из одной науки) на самом деле не являются ни метафорами, ни метонимиями, ни какими-то иными тропами. Вообще, «понятия как метафоры» – это только метафора. Понятия – это понятия. Их суть состоит в обобщении качеств описываемых объектов; причем именно в буквальном, а не в переносном смысле.

Многие ключевые социологические понятия по природе происхождения являются неологизмами: габитус, диспозитив, индексичность, перформативность и т. п. Они вообще ни к чему не отсылают в мире ощущений и памяти. Их задача ровно противоположна – начать понимание с чистого листа. Да, у этих понятий может быть история употребления в других интеллектуальных традициях – например, юридической или филологической. Какие-то неконтролируемые коннотации оттуда неизбежно проникают в социологическое употребление. Но читатель редко об этом догадывается. Кто из читателей Бурдье лазил в средневековые схоластические трактаты, чтобы проверить, что там означает «габитус»?

Другие понятия действительно рождаются как метафоры: поле, сеть, роль, стратегия и т. п. Здесь читатель поначалу схватывает смысл через поток разноплановых ощущений из собственного повседневного опыта. Однако затем теоретики преднамеренно обрубают большую часть этих коннотаций, сужая понятие с помощью более или менее строгих определений в логике genus et differentia specifica. Бурдье, разумеется, не случайно выбирает многозначное слово «поле», отсылающее и к спорту, и к физике, и к разведке. Но в конечном счете поле – это совокупность различий и сходств между практиками агентов. Поэтика тут важна, но вторична.

Пожалуй, я соглашусь с тем, что социальные науки никогда не смогут полностью превратиться в строгую систему одних только фигур мысли. Им всегда требуется подпитка живительным эликсиром фигур чувства. Причин для этого столь много, что их хватило бы не на один пост. Однако столь же верно и обратное: социальные науки никогда не строились исключительно на фигурах чувства. Именно поэтому социология лучше журналистики и литературы. В чем-то лучше – не во всем. Но лучше.