Людмила требовала песню непростую, особенную. 
Привезенную из Луара. Украденную маленькой Фирой у деханского бродяги. 

Она не стремилась ее запомнить, но строки сами собой оседали в голове и сердце. 
Пока она ерзала на стылом камне у берега и слушала хриплый, просоленный морем и изрезанный ветрами мужской голос. Пока бежала домой по склону, надеясь успеть до того, как отец с отрядом минует мост — горн тогда уже протрубил три раза. Пока розги рассекали спину и бедра, потому что Фира все же опоздала и была наказана за побег. И пока она томилась в темноте и холоде не в силах приподняться с мокрого пола... 

Песня звучала в лязге железного замка. В шипении затушенного факела. В тихом «Ведьма», брошенном напоследок. И в раздражающем перезвоне капель, что сочились с потолка. 

Кап-кап-кап...
Слово за словом. 

Фира ненавидела эту песню, но, влюбившись в гусли, отчего-то первым делом начала наигрывать именно ее. А потом себе на горе поведала Людмиле, что значат эти округлые, гортанные звуки — деханскую речь та слышала впервые. 

— Я так и знала, что это история великой любви! — вздохнула княжна. — Музыка такая... трагичная, но полная надежды. 
Фира только головой покачала: 
— Лекарю пора проверить твои уши. Где ты там нашла любовь и надежду? 

Ей самой в каждом изгибе мелодии слышалась лишь болезнь души и разума, ярость и, возможно, немного страсти. Никак не любви. 

— Ты просто черства как прошлогодний хлеб! — Людмила рассмеялась и, покружив по горнице, рухнула на скамью. — Пообещай одно: когда полюблю вот так же, ты споешь эту песню на пиру. 
— Эдакую боль да на свадьбе выливать? Решат, что зла тебе желаю.
— Да кто там что поймет? Деханцев в наших краях отродясь не бывало, а может, все и вовсе решат, что ты на луарском лопочешь. Так что обещай! 

И Фира сдалась, а теперь молилась и Творцу, и всем здешним идолам, чтобы остальные и впрямь не разбирали чужой речи и услыхали лишь что-то непонятное, возможно, «о любви и надежде». 

Какая ж глупость... 

Неписательское:

Писательское: