Параллельно с премьерой прошло мероприятие Донецкого управления ФСБ, где показывали работу этого управления. Присутствовали курсанты, глава ДНР, много должностных лиц. В общем, премьера получилась очень серьезной. Меры безопасности — само собой. Но то, что Донецк уже, пусть с нюансами, может принимать такие премьеры, для меня было приятно.

Реакция зрителей… Я не знаю, как это будет в Москве, но я всегда говорил: мы собираем этот симбиоз, чтобы дончане нашли что‑то знакомое. А московские зрители, с «большой земли», находили для себя что‑то новое, познавательное, что открывает им и регион, и нюансы происходящего за последние четыре, а то и все двенадцать лет.

Когда я беседовал с одним из консультантов, понял, как сотруднику тяжело воздействовать на свою супругу, чтобы она всегда, условно, проверяла входную дверь.

Звучит абстрактно, но представьте: помимо работы у тебя постоянный стресс — постоянно думать о безопасности семьи. Был случай с иконами, который показывали по телевизору. В иконы заложили взрывчатку — пытались сделать диверсию.

И еще момент. Даже близкие родственники могут испытывать воздействие: через телефон, соцсети, каким‑то хитрым способом со стороны украинских спецслужб. Элементарно — специфический звонок, каждый из нас такой принимал.

А вот когда эти истории рассказывали непосредственно люди, задерживавшие террористов; или те, кто сам подвергался подобной опасности — это совершенно другое. Мы пытались отобразить это на экране. Там много такого живого, что порой кажется фантастическим, но ты видишь документы и подтверждения, что это происходило.

Наше счастье и одновременно проклятие — кино про спецоперацию во многом стало пристанищем либо кинематографических аутсайдеров, либо условных неформалов. Потому что все большие компании, которые собирали кассу последние десять лет, — они эту тему обходят.

Проект «Малыш» во многом поменял отношение: мы поняли, что фильмы про СВО могут собирать неплохую кассу и рейтинги. Но вся индустрия принять это не может. Это отношение тоже нужно менять.

Я работаю сейчас над проектами, которые не имеют отношения к СВО, и говорю: давайте у нас один из персонажей будет участником СВО. «Ой, нет-нет-нет. Или фильм полностью про СВО, или давайте мы этого касаться не будем».

Если говорить про меня, то знаете: что русский человек не сделает, все равно получится автомат Калашникова. Что я ни напишу — это все равно будет там присутствовать. Одна часть жизни прошла в спортивных реалиях, а вторая — на войне. Если мне скажут: пиши о балете, — я, наверное, подумаю. Но в жизни балерины будут присутствовать события специальной балетной операции. Как минимум, она поедет в Донецк с гастролями, понимаете? Как минимум.

Мы будем менять парадигму. Моя мечта — чтобы самой большой звездой, например, через 10 лет был не артист и не актер, а какой-нибудь полевой командир. Который, например, начал встречаться с известной западной певицей. Увижу их глянцевую фотографию на билборде в аэропорту. Вот тогда я буду понимать, что культурная революция произошла.

Представьте, Зоя Кравиц, у которой украинские корни, приезжает в Киев. И там она встречает красавца-командира, у них зарождается роман. Именно тогда, я считаю, можно сказать, что у нас получилось: мы пробили эту культурную партизанщину.

Почему Пашинян выиграл выборы в 2021-м? Сложился геополитический консенсус крупных игроков. Часть российского истеблишмента тоже поддержала его — потому что думали: лучше Пашинян, который наобещал в три короба, чем «неудобный» Роберт Кочарян, для которого на первом месте интересы Армении, а потом все остальное.

День дурака у нас с 2018 года. Потому что в течение одного дня Пашинян может трижды соврать по одной теме. Мы уже привыкли. Последний случай в метро: он начал оскорблять вынужденную переселенку из Карабаха при ее маленьком сыне. Через час заявил, что не помнит этих фраз. Потом решил извиниться. А на следующей встрече сказал: нет, то, что я говорил, относится и к ним. Живем в состоянии перманентного вранья. Противоядие у нас уже есть.

После каждого неудачного оппозиционного движения говорят: народ разочаровался. Но буквально за час люди выходили на площадь и выдвигали требования. Самое большое движение — «Священная борьба» во главе с архиепископом. Церковь не сдается.

Пашинян испробовал весь арсенал: шантаж, запугивание, подкуп. Католикос не сдался. На данный момент Пашинян свою борьбу с церковью проиграл. Более того, церковь продолжает говорить то, что ему неприятно. Пашиняна это выводит из себя — он решил, что тему закрыл. Вернее, Алиев сказал ему закрыть.

Когда пытались арестовать одного из архиепископов, народ в Эчмиадзине отбил атаку СНБ два раза. Сам архиепископ потом пошел в Следственный комитет, но будьте уверены: третья, четвертая и двадцатая атака были бы отбиты — людей собиралось все больше.

На выборах, если все пойдет не по плану Пашиняна, его ждет неприятный сюрприз. Но это не значит, что он легко сдаст власть и подчинится воле народа. Будет сопротивляться, пытаться удержаться любыми способами.

Он шантажирует население: если меня не будет, начнется война. Даже дату называет — сентябрь. Это его последний козырь. После 2020-го в Армении шок: тысячи молодых ребят убиты, больше десяти тысяч ранены. Потерянное поколение миллениалов. Никто не хочет воевать. И Пашинян этим шантажирует.

Но вопрос: захочет ли Алиев войны, если Пашиняна не будет? Пашинян добровольно отдает все — без демаркации отдает трассы, рудники. Алиев сорвал джекпот.

Если вместо Пашиняна придет кто-то другой, полезет ли Алиев войной на Армению, где исход не будет предсказуем? Нет. Даже минимальный риск получить чувствительную оплеуху не заставит Алиева идти на войну.

Пашинян обвиняет Кочаряна в реваншизме и называет ястребом. Но самые мирные годы в Армении были при Роберте Кочаряне. А при Пашиняне за восемь лет — несколько войн, эскалаций, перманентно взрывоопасная ситуация.

Он продает мир, говорит о мире, но по ощущениям все больше ввергает Армению в вероятность будущей эскалации. Иллюзия мира, создаваемая им, не имеет ничего общего с безопасностью. Люди выходили на площади за безопасностью и доходами. Получили перманентное вранье и шантаж войной.

Два месяца — это не такой большой срок в сегодняшних реалиях ведения боевых действий. Линия фронта сейчас не насыщена людьми.

Наступление идет буквально двумя-тремя группами по два-три человека. Плюс у противника — море дронов, которые приезжают с территории Евросоюза.

Из основных направлений, куда наши военнослужащие будут продвигаться и освобождать — это в первую очередь Константиновка. Бои за нее идут достаточно давно, каждый день есть определенные успехи.

Второе направление — восточнее Славянска, район Рай-Александровки, к которой мы уже практически с трех сторон потихонечку начинаем подходить и окружать: с юга, юго-востока и востока.

Рай-Александровка на славянском направлении — господствующая высота, которая позволит решить много вопросов в дальнейшем наступлении на Славянск.

Это также Красный Лиман — восточные ворота в Славянск, его обходят с севера и юга. И, безусловно, красноармейское направление.

В марте мы просели в плане показателей по освобожденным территориям. Но ответ логичный. Это связано с переходом с зимы на весну. Это все-таки немного разные условия ведения боевых действий. Март — это время переподготовки на фронте.

И не забывайте про Красноармейск. Там все было покрыто туманом войны, а потом раз — и пузырь лопнул. И мы оказались практически на всех окраинах города.

Так что два месяца — не такой большой срок для глобальных продвижений. Особенно когда главное происходит там, где никто не ждет.