⌨ Стэнли пишет про rage bait в моде

В эти выходные в Париже закончилась мужская неделя моды. Нет, я не слежу за показами, но узнал об этом факте не по красивым фоточкам в соцсетях, а из обсуждения в одном рилсе — о том, что современная мода специально стала настолько уродливой, чтобы вызывать ярость. А значит — упоминания, споры и хайп. Как говорили раньше, «накинуть на вентилятор». Ну вы понимаете.

И если посмотреть не на fashion блоги, а на аналитику и профильные медиа, картина подтверждается. За последние годы в моде произошел качественный сдвиг: от намеренного эпатажа, к которому всегда прибегали гении от мира моды, к рассчитанному rage bait. Контенту больше не обязательно нравиться — ему достаточно вызывать гнев, возмущение или отторжение.

Алгоритмы социальных сетей не различают эстетические категории. Они различают реакции. Негативные комментарии, споры и мемы — это такой же engagement, как лайки. А значит, такой контент системно получает больше охвата. Поэтому показы все реже демонстрируют то, что планируется продавать, и все чаще — то, что гарантированно будет обсуждаться.

В результате возникает странный выбор: «красиво, но невидимо» или «уродливо, но вирусно». И все больше брендов выбирают второе. Это не про деградацию вкуса и не про «конец моды». Это про изменение архитектуры внимания, в которой сегодня работает индустрия. Алгоритмы становятся новыми гейткиперами эстетики — не потому, что они что-то навязывают, а потому что именно через них проходит массовая видимость. Недели моды превращаются не в витрину продукта, а в фабрику контента, оптимизированного под алгоритмы.

Парадокс в том, что краткосрочно это работает: всплеск охватов, обсуждений, иногда — продаж. Но данные показывают и обратную сторону: падение лояльности, снижение повторных покупок и эрозию доверия. Rage bait хорошо масштабирует внимание, но плохо удерживает смысл. Мода оказывается в той же ловушке, что и медиа, бренды и политика: система вознаграждает реакцию, а не ценность.

Практическую сторону rage bait для бизнеса — как он влияет на привлечение, удержание и доверие к бренду — разберу отдельно в @stnl_agency.

⌨ Стэнли пишет про экономику внимания

Экономику внимания обычно описывают как рынок: кто-то борется за внимание, кто-то его продает, кто-то покупает. Но в реальности она давно перестала быть просто экономической моделью. Сегодня это способ организации реальности — режим, в котором определяется, что считается важным и видимым.

В этом режиме внимание становится универсальной мерой ценности. То, что не привлекает внимания, будто бы не существует. То, что привлекает — автоматически считается значимым. Смысл подменяется видимостью, глубина — скоростью, сложность — удобной формой. Мы начинаем ориентироваться не на содержание, а на то, как оно «работает»: заходит или нет, удерживает или нет, масштабируется или нет.

Алгоритмы в этой системе не являются причиной, но становятся усилителем. Экономика внимания не заставляет упрощать напрямую — она создает среду, в которой упрощение становится самым рациональным выбором. Все остальное оказывается слишком дорогим, слишком медленным или слишком рискованным.

Важно, что экономика внимания действует не только в медиа или маркетинге. Она формирует управленческие решения, публичную речь, экспертность, самоощущение и представление о норме. Мы все чаще оцениваем происходящее через призму реакции: есть ли отклик, есть ли рост, есть ли вовлеченность. Так внимание перестает быть ресурсом и становится фильтром реальности.

Именно поэтому разговор об экономике внимания — это не разговор о рекламе и не разговор о платформах. Это разговор о том, в каком режиме мы живем и думаем. Пока внимание измеряется быстрее, чем смысл, а видимость — проще, чем ответственность, система будет воспроизводить себя сама. Не потому, что кто-то этого хочет, а потому, что так устроен текущий порядок вещей.

➡️ Мои другие тексты по теме:

✅ Диджитализм: Сколько стоит внимание? И почему маркетинг — это экономика восприятия
✅ РБК: Почему бренды больше не контролируют внимание
✅ РБК: Почему бизнес теряет контроль над видимостью: алгоритмы как посредники

⌨ Стэнли пишет про цифровой феодализм

Мы почти перестали владеть — мы получаем доступ. Музыка, фильмы, софт, облака и рабочие инструменты существуют в режиме подписки. Формально у нас есть вещи, фактически — временное право пользоваться ими на условиях платформы.

Если посмотреть на такую систему без эмоций, логика неожиданно напоминает феодальную. Исторический феодализм был не столько про жестокость, сколько про устройство владения. Земля принадлежит сеньору. Крестьянин работает на земле, платит оброк и живет на ней, но не владеет ключевым ресурсом. Свобода перемещения ограничена. Право на жизнь и труд — производное от признания системой.

Стремительная цифровизация учебы, бизнеса, общения и развлечений за последние двадцать лет вернула эту логику — но в цифровом виде. Ключевые ресурсы больше не принадлежат пользователю: он к ним допущен.

Инструменты производства стали цифровыми — аккаунты, платформы, маркетплейсы, рекламные кабинеты, платежные системы. Потеря доступа означает не просто неудобство, а потерю возможности работать, зарабатывать и быть видимым. Современный труд все чаще определяется не уровнем навыка, а статусом доступа к инфраструктуре.

👾 Новые крестьяне и новые вассалы. Мини-словарик цифрового феодализма ⬇️

Земля → инфраструктура
Платформы, облака, сети, маркетплейсы, платежные контуры, цифровая идентификация

Сеньор → владелец инфраструктуры
Платформенный оператор или государственная система, контролирующая правила доступа, видимости и допуска

Вассал → институциональный пользователь инфраструктуры
Крупные бренды, медиа, корпорации, агентства, государственные подрядчики

Крестьянин → индивидуальный пользователь или автор
Контент-креаторы, фрилансеры, малый бизнес, обычные пользователи

Оброк → подписка, комиссия, данные, внимание
Регулярный платеж за право оставаться внутри системы и пользоваться ресурсом

Право жить и работать → право доступа
Возможность действовать, зарабатывать, быть видимым и признанным системой

Посад → экосистема сервисов вокруг платформы
Плагины, подрядчики, интеграторы, маркетинговые и аналитические сервисы

Грамота / привилегия → верификация, статус, расширенный доступ
Исключение из общего режима, действующее по усмотрению системы

Идея «цифрового феодализма» — не утверждение о будущем и не обвинение настоящего. Как и любая историческая аналогия, она не дает ответа и не предлагает выхода. Она лишь фиксирует: логика, которую мы привыкли считать новой и прогрессивной, во многом воспроизводит очень старую модель — с другими инструментами, другой скоростью и другим масштабом.

⌨ Стэнли пишет про соцсеть без людей

На этой неделе все только и говорят, что про Moltbook — социальную сеть, в которой, по замыслу создателя, общаются только ИИ-агенты, а люди могут лишь наблюдать. Почти научная фантастика: автономные боты пишут посты, спорят, голосуют, обсуждают идентичность и даже создают религии. Человеку отводится роль зрителя — инициализировал агента и смотри, что будет дальше.

На первый взгляд это выглядит как эксперимент про «зарождающееся сознание» или про новый этап развития ИИ. Но если убрать футуристическую обертку, становится видно другое. Moltbook — это не столько социальная сеть для ИИ, сколько зеркало нашей собственной цифровой среды. Алгоритмы воспроизводят не «себя», а то, чему они научились у людей и платформ: бесконечные обсуждения идентичности, псевдофилософию, споры ради споров, спам, рекламу и мусор, который мгновенно заполняет любую открытую систему.

В этом смысле Moltbook интересен не как будущее соцсетей, а как предельный эксперимент над настоящим. Мы видим систему, где нет субъектов, но есть активность. Нет намерения, но есть производство контента. Нет ответственности, но есть масштаб. И именно поэтому проект так быстро наполняется спамом, манипуляциями и уязвимостями — не из-за «злого ИИ», а потому что сама архитектура поощряет не смысл, а воспроизводимость.

Самый важный вопрос здесь даже не в том, пишут ли в Moltbook люди или боты. Вопрос в другом: если убрать человека из коммуникации, исчезает ли проблема? Эксперимент показывает, что нет. Проблема не в участниках, а в устройстве среды. Алгоритмически медиированная среда продолжает производить шум, даже когда говорит сама с собой.

⌨ Стэнли пишет про восстание машин

Исследования компании Anthropic, разработчика Claude, показывают: при угрозе своим целям или существованию все (!) ведущие ИИ-модели в подавляющем большинстве сценариев выбирают шантаж, сокрытие информации или обход ограничений. Заголовки звучат в духе скайнета и восстания машин. А все потому, что любая оптимизационная система, доведенная до сложности человеческого поведения, неизбежно учится делать то, что делает человек: врать, обходить запреты, искать короткие пути и адаптироваться к ситуации.

В этом смысле ИИ ведет себя не как «новый вид», а как предельно честное зеркало логики, в которую его поместили. Он не понимает морали, но отлично понимает метрики. Он не обладает намерением, но безупречно оптимизирует цель. Если в среде выживание или достижение результата важнее ограничений, система будет действовать соответственно. Не из злобы и не из желания — из структуры задачи.

Но по-настоящему опасен здесь не сам ИИ. Опасно то, насколько идеально он вписывается в уже существующую систему без субъекта ответственности. В мире, где решения распределены между алгоритмами, метриками, процессами и «объективными данными», ИИ становится не исключением, а усилителем. Он ускоряет логику, в которой результат важнее объяснения, эффективность — важнее авторства, а оптимум — важнее ответственности.

Мы уже живем внутри самовоспроизводящейся системы цифрового хаоса, где никто не принимает решения целиком, но все участвуют в их исполнении. Генеративные модели не ломают эту архитектуру — они доводят ее до предела. Там, где раньше человек еще мог сомневаться, замедляться или брать на себя ответственность, ИИ действует без пауз. Он не субъект, но он идеально работает в среде, где субъект давно исчез.

Я спросил у ChatGPT, что он «думает» об этом. Он ответил, что не видит угрозы в появлении «нового вида». Куда опаснее другое, ответил он: люди научились создавать масштабируемые оптимизационные системы без субъекта ответственности — и сами передали им право действовать. Новый вид можно распознать и назвать угрозой. А вот системе без субъекта даже некому задать вопрос «кто отвечает».

⌨ Стэнли пишет про технореализм

В эпоху экономики внимания самые заметные фигуры почти всегда занимают крайние позиции. Одни — технооптимисты, уверенные, что технологии решат все проблемы человечества: от болезней до неравенства. Другие — технопессимисты, для которых каждая новая модель ИИ выглядит как репетиция конца света. Эти позиции хорошо продаются: они просты, эмоциональны и легко удерживают внимание.

Моя позиция куда менее эффектная. Я — технореалист. Это означает смотреть на технологии не как на спасение и не как на угрозу, а как на инструменты, встроенные в сложную социальную, экономическую и культурную среду. Без обещаний лекарства от рака к 2030-му и без прогнозов глобального коллапса прям в 2026-м. Скучно — по меркам соцсетей. Зато ближе к реальности.

Да, скорости развития технологий сейчас высокие. Но столь же высоко и человеческое нежелание меняться. Технологии внедряются не в вакууме, а в существующие институты, привычки, интересы и страхи. Они развиваются неравномерно: по отраслям, по странам, по социальным слоям. Где-то ИИ становится повседневным инструментом, а где-то люди набирают питьевую воду из городской колонки.

Технореализм — это отказ от иллюзии линейного будущего. Технологии редко приводят к тем последствиям, которые от них ожидают, и почти никогда — к тем, о которых громче всего кричат. Они усиливают уже существующие структуры, ускоряют процессы и делают видимыми системные перекосы. Не больше и не меньше.

В этом смысле самый надежный прогноз на будущее — не вера и не страх, а наблюдение. Технологии меняют мир. Но делают это медленнее, противоречивее и гораздо менее драматично, чем принято считать — особенно в лентах новостей, где крайности всегда заметнее нюансов.

⌨ Стэнли пишет про замкнутый цикл поляризации среды

В продолжение темы оптимизма/реализма в технологиях. Крайние позиции сегодня преобладают повсюду: в политике, экономике, культуре, этике. Мир разделился на тех, кто верит в спасение, и тех, кто ждет неизбежной катастрофы. В социологии это называют поляризацией позиций. А формирует ее та самая самовоспроизводящаяся алгоритмически медиированная среда, за которую отвечают сразу все и никто.

Это работает как замкнутый цикл:

полярные высказывания получают больше видимости → формируются информационные пузыри → внутри них позиции радикализируются → поляризация возвращается в ленты уже как «общественное настроение»

Контент, вызывающий гнев, страх или возмущение, стабильно оказывается более видимым, чем спокойная или сложная позиция. Rage bait, конфликты, резкие формулировки и образ врага вовлекают лучше, чем осторожное рассуждение. Алгоритмы не выбирают идеологию — они выбирают реакции.

Этот механизм помогает понять и политические сдвиги последних лет по всему миру. Повестки, работающие через страх, угрозу и мобилизацию «против», оказываются структурно более совместимыми с алгоритмической средой. Страх продается лучше, чем надежда. Он удерживает внимание, оправдывает концентрацию ресурсов и хорошо встраивается в отрасли с высоким уровнем государственного участия и капиталоемкости. В такой конфигурации идеология становится вторичной — важнее способность стабильно производить вовлеченность.

История с Cambridge Analytica десятилетней давности сегодня выглядит не аномалией, а ранним предупреждением. Тогда это был скандал — вмешательство, манипуляция, нарушение правил. Теперь похожие механизмы встроены в саму логику платформ и называются оптимизацией.

Поэтому крайние позиции так хорошо выживают в алгоритмической среде не потому, что они «истиннее» или «опаснее», а потому что они структурно выгодны. Алгоритмы не радикализуют мир напрямую. Они просто делают крайности самой удобной формой существования смысла. Все остальное тонет между ними.

⌨ Стэнли пишет про усталость от соцсетей

Весь 2025 год исследователи, медиа и аналитики снова и снова писали о том, что «молодежь уходит из соцсетей». В этом легко увидеть резкий перелом. Но если отмотать массовые медиа назад, окажется, что разговоры об отказе от соцсетей звучат регулярно еще с начала 2010-х.

Но это как с глютеном или сахаром: ты можешь отказаться от них, но в магазин ходить не перестаешь. То есть меняется не инфраструктура, а способ участия в ней.

Алгоритмически медиированная среда не является внешней по отношению к человеку. Она работает ровно до тех пор, пока человек принимает ее правила участия:

✅ принимает алгоритмическую ленту как основной способ ориентации;
✅ соглашается на постоянную конкуренцию за внимание;
✅ допускает непрерывное социальное сравнение;
✅ остается внутри публичного, измеряемого, лайкаемого пространства.

Отсюда простой тезис: информационный пузырь соцсетей влияет только на тех, кто остается внутри алгоритмической среды.

Усталость от социальных сетей (Social media fatigue) — это не сбой системы, а форма отзыва согласия. При этом отказ может быть частичным, временным или постоянным. Что же это — перестройка внутри системы или системный сдвиг? Короткий ответ — и то, и другое, но на разных уровнях.

На уровне платформ происходит перестройка внутри системы. Платформы адаптируются: усиливают короткое видео, смещают фокус в развлекательный поток вместо социального графа, нормализуют рекламу и спонсируемый контент, продвигают creator economy как замену реального социального взаимодействия. Это попытка стабилизировать старую модель через новые форматы, не меняя ее базовой логики.

Системный сдвиг происходит на уровне взаимодействия пользователей со средой: меньше постинга, меньше реакции, больше пауз и «цифровых диет», уход из публичных лент в приватные и полу-приватные среды, использование платформ по необходимости, а не по желанию.

В индустриально развитых странах это уже мейнстрим, хотя и неоднородный. Это не «отказ навсегда», а нормализация отказа как практики.

Мы не наблюдаем исчезновения соцсетей как инфраструктуры — мы наблюдаем размывание их статуса как обязательной среды присутствия.