Сергей Чудаков

Я тебя не ревную.
Равнодушна со мной,
ты заходишь в пивную:
сто знакомых в пивной.

В белых сводах подвала
сигареточный дым,
без пивного бокала
трудно быть молодым.

Вне претензий и штучек,
словно вещи в себе,
морфинист и валютчик,
и сексот КГБ.

Кто заказывал принца?
Получай для души
царство грязного шприца
и паров анаши,

заражение крови,
смерть в случайной дыре,
выражения, кроме
тех, что есть в словаре.

Я не раб, не начальник,
молча порцию пью,
отвечая молчаньем
на улыбку твою.

Я — убийца и комик,
опрокинутый класс.
Как мы встретились, котик, —
только слезы из глаз.

По теории Ницше
смысл начертан в ином -
жизнь загробная нынче,
а реальность — потом.

В мраке призрачных буден
рванувшись цвести,
мы воскреснем и будем
до конца во плоти.

Там судьба без подножки,
без депрессии кайф,
и тебя на обложке
напечатает «Лайф»,

словно отблески молний,
мрак судьбы оттеня:
это действует морфий
в тебе на меня.

Михаил Айзенберг

В сон затекает мелко
утренний холодок.
Белка мне снилась, белка.
А разбудил свисток.
Надо ли от озноба
вздрагивать по утрам?
Завтра увидим снова
псарню во весь экран.
Вьется тупей ретивый.
Брыла дрожат всерьез.
Свежие директивы
лает дежурный пес.

Скоро пробили сроки.
Снова остался мне
правый уклон, глубокий,
набок лицом к стене.
К суточной перебежке
и повернуться лень.

Белка моя орешки
прячет про черный день.

Яков Рабинер

НОЧЬ

Дождь с фонарем в руках
Куда-то по улочкам шел.
Беззубая шлюха-осень
Листвою плевалась в канал.
А там, где грязь с нечистотами
Блестит как китайский шелк
Пробиралась крыса
Лабиринтами сточных канав.

Алексей Сомов

Межсезонье, пятое время года, в школах
эпидемия гриппа.
Скоро скрипеть полозьям
по живому белому. Скоро, скоро
будет чисто, светло. Дождь бьется оземь
в долгой судороге зрительного нерва,
разделяя жизнь на лоскуты-волокна.
Оттого-то кажется мне, что небо
холодней земли,
и время заклеивать окна.

Федот Сучков

ПАМЯТЬ

Ю. Кублановскому

Помню свинушки, синюшки, чернушки.
Помню гляделки соленой корюшки.
Помню голодные ноги подружки.
Помнятся мертвые сны без подушки.
Помнятся тертые речи и встречи,
окрики, хлеще секущей картечи,
муть затирушек, немытые миски,
в мусорных ямах турнепса очистки...
Многое помнится... И в одиночке
был я, должно быть, рожденным в сорочке.

Борис Рыжий

Лейся, песня, — теперь всё равно —
сразу же после таянья снега
мы семь раз наблюдали кино
про пиратов двадцатого века.

Единение с веком, с людьми,
миром, городом, с местной шпаною —
уходи, но не хлопай дверьми,
или сядь и останься со мною.

После вспомнишь: невзрачный пейзаж,
здоровенный призрак экскаватора.
Фильм закончен. Без малого час
мы толпимся у кинотеатра.

Мы все вместе, поскольку гроза.
Только вспомню — сирень расцветает —
проступает такая слеза,
и душа — закипает.

Жили-были, ходили в кино,
наконец пионерами были.
Зазевались, да — эх на говно
белоснежной туфлёй наступили.

Андрей Ханжин

"Мы упадем
девяностые кончились..."
Илья Сантим

Девяностые кончились. Падаем.
Ни сомнений, ни страха, ни истины.
Бессловесный,
бессмертный,
бессмысленный
Диск-жокей наступившего ада.
Рядом с небом - гурманы безумия,
Позитивных мистерий мошенники.
Аллилуйя уже!
С поцелуями
Нынче шеи вдевают в ошейники.
Странный путь:
Ни расправы, ни почестей.
Век живи. Не поймешь Чаадаева -
Шизофреника с бредом пророчества.
Не заставили -
был бы за Сталина.
Не достали нас,
Сами рассеялись,
В Радомышле сожженные Волоцким.
Умереть - тоже вроде спасения.
Замолчать - подавить чувство голоса.
Под Елабугой
Тихо
Повеситься...
Хорошо же Бестужеву-Рюмину
Вместе с Пестелем
Ночью
На лестнице
Полумертвую мацать игуменью,
Бабу русскую в драном подряснике,
Налитую концлагерным топливом.
Это праздники, блядь, это праздники!
На которых мы молимся шепотом.
Девяностые кончились.
Радуйся.
Через дыры гляди пулевые,
Как двуликие ломятся Янусы
В небеса.
Начались нулевые.

Андрей Родионов

внутри дома двор, в нем так пусто,
центр, выселены все артисты,
у нескольких джипов делят капусту,
на подоконнике цветут декабристы

спортивный клуб, бар с индийской кухней,
я табачком затягиваюсь смолистым,
кем быть мне знаю, я стану Кюхлей,
буду и я теперь декабристом

осень в глаза мне желтым купажем,
век тебе прятаться, дорогой мой,
за спины гвардейского экипажа
которые есть эти евроокна

дети играют в песочнице рядом
с домом, в котором цветут декабристы,
где на стене давно накорябал
смешное кто-то из местных артистов

Евгений Хорват

— Над деревьями вейся,
падай с неба наклонно, отвесно,
ощущение веса
отнимай у бегущего в лес, но


не лишай равновесья
на трамплине, а кончатся горы —
узкий въезд в редколесье
приоткрой, раздвигаясь, как шторы,


— дуя с веста и оста,
наложи на ланиты румяна, —
то, что чем-то зовется,
но само о себе безымянно, —


бей в зрачки мне на трассе,
растворись в леденеющей лимфе,
— в наши дни на Парнасе
попросторнее, чем на Олимпе!

Всеволод Емелин

Философская лирика

Нам, похоже, уже не кончить,
Дорогая подруга моя.
На трибунах становится громче,
А на поле опять ничья.

Нам уже ничего не страшно
Среди истин всегда живых,
Нас рождали под звуки маршей
И схоронят тоже под них.

Регулярно четыре сезона
Красят разным цветом газон.
В сотый раз ультиматум Керзона
И Кобзон, Кобзон и Кобзон…

Оглушенные телезрители,
Прощелкавшие жизнь свою,
Это все много раз мы видели
Это чистое дежа вю.

Эти пляски и это пение,
Эти речи: «Давай! Давай!»
Это вечное возвращение,
Как учил нас принц Фогельфрай.

Эта ночь, фонарь и аптека,
Эти столики в чебуречной…
Проживи хоть еще три века
Эта музыка будет вечной.

Эта линия Кольцевая,
Что ни станция, то вокзал.
Одного я не понимаю,
Кто ту музыку заказал?

Помолюсь усталому Богу,
Вразуми, спаси, помоги…
И надел на правую ногу
Я кроссовку с левой ноги.

Геннадий Григорьев

этюд с предлогами

Мы построим скоро сказочный дом
С расписными потолками внутри.
И, возможно, доживём до...
Только вряд ли будем жить при...

И, конечно же, не вдруг и не к нам
В закрома посыплет манна с небес.
Только мне ведь наплевать на...
Я прекрасно обойдусь без...

Погашу свои сухие глаза
И пойму, как безнадёжно я жив.
И как пошло умирать за...
Если даже состоишь в...

И пока в руке не дрогнет перо,
И пока не дрогнет сердце во мне,
Буду петь я и писать про...
Чтоб остаться навсегда вне...

Поднимаешься и падаешь вниз,
Как последний на земле снегопад.
Но опять поют восставшие из...
И горит моя звезда – над!

Мирослав Немиров

Cегодня день – ослепительно трезвый.
Сегодня день сообщает собою, что в нём прорезались
Таланты гравёра: тщательность, сосредоточенность,
Таланты гравёра – резкость, уверенность, точность,
И состояние меня и мира теперь такое: перспективы высквоженные,
Дождём подаквареленные, равномерно брызжущим.

Состояние мира подобным является лифту:
Сёрдце точно так же ёкает, когда он ёкает.
Просторного воздуха полную грудь набирая холодные литры,
Одно лишь и скажешь теперь, что сделалось ох ведь ё ты как!

Оно, то состояние, является каким то как бы вертолётнолопастным.
Ещё – как точно ваккуумная бомба лопнула.
Как будто улица, иначе говоря, взлететь пытается и хлопает вся
За неименьем крыльев – окнами.

То есть, в общем – не время спать.
Как стылая сталь сияет сизый асфальт.
То есть, вот что: не время ныть.
Лучше вой, дождавшись Луны.

Роальд Мандельштам


Так не крадутся воры -
Звонкий ступает конь -
Это расправил город
Каменную ладонь.

Двинул гранитной грудью
И отошел ко сну...
Талая ночь. Безлюдье.
В городе ждут весну.

- Хочешь, уйдем, знакомясь,
В тысячу разных мест,
Белые копья звонниц
Сломим о край небес.

Нам ли копить тревоги,
Жить и не жить, дрожа, -
Встанем среди дороги,
Сжав черенок ножа!..

Владимир Нестеровский

Горят в ночи квадраты окон четких
И в темень сеют золотую пыль,
Как будто Брайля желтые решетки,
Зажженные для зрителей слепых.

В страницы стен впечатанные строчки,
Вы города горланящего глас.
Я как слепой наколотые точки,
Вас щупаю подушечками глаз.

В экранах окон водят действо тени,
А где-то в глубине живет их плоть.
Сквозь толщу лба, сквозь челюсти, сквозь темя
Я ощущаю тел чужих тепло.

Для зрячих немы скорченные рамы,
Им не постигнуть таинство игры.
На воске сердца городские драмы
Написаны уколами иглы.

Марина Темкина

Евгению Львовичу


Длинный хвост стоит у ларька " Пиво-Воды ",
бьет старик об угол подъезда сухую воблу,
рядом дерево в луже пивной простужает ногу,
а мой друг читает Бродского. (Переводы.)

Помоги нам, западный шквал, пережить эту осень,
подгони эту очередь: эту струю на ветру не сносит.
Только это и есть союз рабочих, солдат, матросов.
Мы попросим раз, а больше мы не попросим.

Как выходишь на улицу в город: такова альма-матерь.
Тот, кто воблой стучал, присел у стены, потерял фарватер.
Помню, в детстве мама любила крахмальную скатерть.
Трехлитровая банка в сетке, бутылки сдали, на пиво хватит.

Что-то мы не продвинулись ни на шаг за это время.
И как рано темнеет. Скоро зима ноябрь сменит.
Дай нам Бог, сохраниться теми же самыми, теми,
кем мы сами хотим, отличая свой свет от тени.

Так и кажется, жизнь простоишь в затылок, среди народа.
Повезет — достоишься в едином порыве. Такова свобода
выбора: на ту же улицу из парадного или с черного входа,
коли вышел, дыши, а потом напиши панегирик или оду.

До чего же мы счастливы банкой, наполненной светлой пеной.
Дерево издали, как рука старика: прожилки, вены.
Вот придем домой, наполним кружки, будем читать "Путешествия" Стерна,
мир увидим, не замочив сапог, радуясь, что жилплощадь трехмерна.

А пока мы на улице, шарфы замотаем плотнее.
Мы не пишем стихов. К аналогиям страсть не делает нас умнее.
И, понятно, страсть к различиям делают так, что они виднее.
Нам в конечном счете за то и другое намылят шею.

Александр Введенский

И я в моём тёплом теле
лелеял глухую лень.
Сонно звенят недели,
вечность проходит в тень.
Месяца лысое темя
прикрыто дымным плащом,
музыкой сонного времени
мой увенчаю дом.
Ухо улицы глухо,
кружится карусель.
Звёзды злые старухи
качают дней колыбель.

Николай Рубцов

На ночлеге

Лошадь белая в поле тёмном.
Воет ветер, бурлит овраг,
Светит лампа в избе укромной,
Освещая осенний мрак.

Подмерзая, мерцают лужи…
«Что ж, — подумал, — зайду давай?»
Посмотрел, покурил, послушал
И ответил мне: — Ночевай!

И отправился в тёмный угол,
Долго с лавки смотрел в окно
На побле́кшие травы луга…
Хоть бы слово ещё одно!

Есть у нас старики по сёлам,
Что утратили будто речь:
Ты с рассказом к нему весёлым —
Он без звука к себе на печь.

Знаю, завтра разбудит только
Словом будничным, кратким столь.
Я спрошу его: — Надо сколько? —
Он ответит: — Не знаю, сколь!

И отправится в тот же угол,
Долго будет смотреть в окно
На побле́кшие травы луга…
Хоть бы слово ещё одно!..

Ночеваю! Глухим покоем
Сумрак душу врачует мне,
Только маятник с тихим боем
Всё качается на стене,

Только изредка над паромной
Над рекою, где бакен жёлт,
Лошадь белая в поле тёмном
Вскинет голову и заржёт…

Игорь Бурихин

ПРО УТОПЛЕННИЦУ

Меняю два города, города
на Царствие, значит, Небесное.
Меня моя милая, гордая, горничная
не дождалась-неизвестно где.

- Отношения наши, повидимому, изменятся...-
А по сути останутся пуще прежних...
- Будем глубже хранить теперь нашу тайну...-
А какими мы были, никто не знает...

Полетела, сказала, было в Украйну.
Потому, мол, потому, потому-то.
Или за море, или там кто украл ю.
Или, Бог весть, на чем еще бес попутал.

С ее любопытством к мужскому корню.
И с выпадавшей на тело любовной какой-то корью.
И со всей ее холодною кровью.
И с иудейски горячей скорбью.

И с неуменьем окончить ссорою
ссору, как будто волна волною.
И с нетерпеньем войти в историю,
хоть между Питером и Москвою.

И с "нелучшею частью" её - для юбок
длинных, чтоб бежать от лягавого.
И со всём, что я вспомню "про это", убо
все это от беса лукавого...

Меняю два города, города
на Царствие, значит, Небесное.
И да будет скорее, что будет скоро. И да
произойдет неизбежное.

Отношения наши тогда изменятся.
Потому ли, потому, потому-то
неохота бежать далеко от мельницы.
Перемелется в муках - русалкой будто -

станешь являться чужому князю
светлому из-под толик подводных,
делаясь девой от раза к разу,
шире в плечах и все уже в бедрах.

Вот и родишь ты ему ребенка,
неизвестно от кого, неизвестно.
В водах памяти, памяти, - аай, Ребекка,
сладко ли падать слезой на весла?

О ты Ундина моя, Ундина!..
Лорелея ты моя, Лорелея!..
Ночь ....
влажная ....

Что же пыхтеть самоваром страсти.
Экая боль уродиться узкой,
о, вертихвосткой!.. И так до старости.
И не испытывать речи русской.

Не пойти ли теперь помолиться Богу -
за тебя и за всех, кто с тобою спился!
Восклицание песни подобно вздоху:
За меня бы кто, грешного, помолился.


Май. Две баллады
почти на один мотив.

Геннадий Шпаликов

Есть у раздражения самовыражение...

Есть у раздражения
Самовыражение.

Дверью — хлоп,
И пулю — в лоб.

Ах, как всем досадил!

И лежит в гробу — костюм,
Новые ботинки,
Галстук на резинке.

Две вдовы
(Две жены)
К случаю наряжены.

Он лежит — уже ничей
В ожидании речей.

Караул! Караул!
Вот почетный караул.
Хорошо ему в почете,
Жалко, ноги протянул.

Говорю ему — привет,
Ты — туда, а я — в буфет.

Геннадий Беззубов

Ты обернёшься, не изменив лица,
Зная, что эхо не сразу Ему ответит.
Выдох ли, вдох, просто взлетит пыльца
С потных растений, которые треплет ветер.

Отзвук, отвердевая, покатится по пятам,
Чтобы достичь ушей как раз на границе света,
И отвесная тень, падающая там,
Резко контрастна, как вариант ответа.

Ты вместе с ней отклоняешься на восток,
Где в несмываемой дымке стоят Голаны,
Будто отхваченный только сейчас кусок,
Все элементы которого первозданны.

Так не тебя ли звали, если ты услыхал
Нечто подобное слабому зову свыше?
Так удаляется поезд, и стук считаемых шпал
С каждым метром становится всё тише и тише.