8-е. Подобно сему при рекрутскихъ наборахъ [евреи] хотя и могли бы они принимаемы быть въ военную службу, но какъ по природной своей трусости добрыми солдатами никогда быть не могутъ, да и въ субботу предъ непрiятелемъ не примутся за оружiе, чтó нѣсколько разъ на самомъ дѣлѣ случалось и чрезъ то были побѣждаемы; то и можно, кажется, употреблять ихъ только въ фурлейты, музыканты и другiя нефрунтовыя низкiя должности; высокихъ же наукъ достигшихъ позволить принимать въ академiи, университеты, въ почетные члены, доктора, профессоры, адъюнкты и прочiя ученыя званiя, за урядъ однакожъ, и не присвояя имъ, безъ особливаго Государя Императора высочайшаго соизволенiя, въ какихъ бы они должностяхъ ни служили, офицерскихъ и штабъ-офицерскихъ чиновъ, тѣмъ паче дворянскаго достоинства.

Г.Р. Державин. «Мнение об отвращении в Белоруссии голода и устройства быта евреев». 1800 год.

Тринадцать лет. Кино в Рязани,
Тапер с жестокою душой,
И на заштопанном экране
Страданья женщины чужой;

Погоня в Западной пустыне,
Калифорнийская гроза,
И погибавшей героини
Невероятные глаза.

Но в детстве можно всё на свете,
И за двугривенный в кино
Я мог, как могут только дети,
Из зала прыгнуть в полотно.

Убить врага из пистолета,
Догнать, спасти, прижать к груди.
И счастье было рядом где-то,
Там за экраном, впереди.

Когда теперь я в темном зале
Увижу вдруг твои глаза,
В которых тайные печали
Не выдаст женская слеза,

Как я хочу придумать средство,
Чтоб счастье было впереди,
Чтоб хоть на час вернуться в детство,
Догнать, спасти, прижать к груди…

К.М. Симонов. 1941 год.

По рыбам, по звездам
‎Проносит шаланду:
Три грека в Одессу
‎Везут контрабанду.
На правом борту,
‎Что над пропастью вырос:
Янаки, Ставраки,
‎Папа Сатырос.
А ветер как гикнет,
‎Как мимо просвищет,
Как двинет барашком
‎Под звонкое днище,
Чтоб гвозди звенели,
‎Чтоб мачта гудела:
«Доброе дело! Хорошее дело!»
Чтоб звезды обрызгали
‎Груду наживы:
Коньяк, чулки
‎И презервативы...

Ай, греческий парус!
‎Ай, Черное море!
Ай, Черное море!..
‎Вор на воре!

Двенадцатый час —
‎Осторожное время.
Три пограничника,
‎Ветер и темень.
Три пограничника,
‎Шестеро глаз —
Шестеро глаз
‎Да моторный баркас...
Три пограничника!
‎Вор на дозоре!
Бросьте баркас
‎В басурманское море,
Чтобы вода
‎Под кормой загудела:
«Доброе дело!
‎Хорошее дело!»
Чтобы по трубам,
‎В ребра и винт,
Виттовой пляской
‎Двинул бензин.

Ай, звездная полночь!
‎Ай, Черное море!
Ай, Черное море!..
‎Вор на воре!

Вот так бы и мне
‎В налетающей тьме
Усы раздувать,
‎Развалясь на корме,
Да видеть звезду
‎Над бугшпритом склоненным,
Да голос ломать
‎Черноморским жаргоном,
Да слушать сквозь ветер,
‎Холодный и горький,
Мотора дозорного
‎Скороговорки!
Иль правильней, может,
‎Сжимая наган,
За вором следить,
‎Уходящим в туман...
Да ветер почуять,
‎Скользящий по жилам,
Вослед парусам,
‎Что летят по светилам...
И вдруг неожиданно
‎Встретить во тьме
Усатого грека
‎На черной корме...

Так бей же по жилам,
‎Кидайся в края,
Бездомная молодость,
‎Ярость моя!
Чтоб звездами сыпалась
‎Кровь человечья,
Чтоб выстрелом рваться
‎Вселенной навстречу,
Чтоб волн запевал
‎Оголтелый народ,
Чтоб злобная песня
‎Коверкала рот, —
И петь, задыхаясь,
‎На страшном просторе:
«Ай, Черное море,
‎Хорошее море!..»

Э.Г. Багрицкий. 1927 год.

Короткое объяснение в любви


Тянется ужин.
Блещет бокал.
Пищей нагружен,
Я задремал.

Вижу: напротив
Дама сидит.
Прямо не дама,
А динамит!

Гладкая кожа.
Ест не спеша...
Боже мои, Боже,
Как хороша!

Я поднимаюсь
И говорю:

— Я извиняюсь,
Но я горю!

Н.М. Олейников. 1928 год.

Мы живeм в старинной келье
У разлива вод.
Здесь весной кипит веселье,
И река поeт.

Но в предвестие веселий,
В день весенних бурь
К нам прольeтся в двери келий
Светлая лазурь.

И полны заветной дрожью
Долгожданных лет,
Мы помчимся к бездорожью
В несказанный свет.

А.Блок. 18 февраля 1902 год.

На иллюстрации: Николай Ярошенко. «Всюду жизнь». 1888 год.

Был свиток дней моих недлинен,
греховны были письмена.
Я путь свершала Магдалинин
и обратилась – как она.
И, как она, ждала смиренно.
Но не пришёл ко мне Христос.
И не коснулся умиленно
моих распущенных волос.
И с той поры я дни за днями,
творя свой повседневный труд,
несу наполненный с краями
безмерной горечи сосуд.

М.М. Шкапская. 1929 год.

На иллюстрации: Хьюз Мерль. «Мария Магдалина», 1868 год.

Мы будем каяться пятнадцать лет подряд.
С остервенением. С упорным сладострастьем.
Мы разведем такой чернильный яд

И будем льстить с таким подобострастьем
Державному Хозяину Земли,
Как говорит крылатое реченье,
Что нас самих, распластанных в пыли,
Стошнит и даже вырвет в заключенье.

Мы станем чистить, строить и тесать.
И сыпать рожь в прохладный зев амбаров.
Славянской вязью вывески писать
И вожделеть кипящих самоваров.

Мы будем ненавидеть Кременчуг
За то, что в нем не собиралось вече.
Нам станет чужд и неприятен юг
За южные неправильности речи.

Зато какой-нибудь Валдай или Торжок
Внушат немалые восторги драматургам.
И умилит нас каждый пирожок
В Клину, между Москвой и Петербургом.

Так протекут и так пройдут года:
Корявый зуб поддерживает пломба.
Наступит мир. И только иногда
Взорвется освежающая бомба.

Потом опять увязнет ноготок.
И станет скучен самовар московский.
И лихача, ватрушку и Восток
Нежданно выбранит Димитрий Мережковский.

Потом... О, Господи, Ты только вездесущ
И волен надо всем преображеньем!
Но, чую, вновь от беловежских пущ
Пойдет начало с прежним продолженьем.

И вкруг оси опишет новый круг
История, бездарная, как бублик.
И вновь на линии Вапнярка-Кременчуг
Возникнет до семнадцати республик.

И чье-то право обрести в борьбе
Конгресс Труда попробует в Одессе.
Тогда, о, Господи, возьми меня к Себе,
Чтоб мне не быть на трудовом конгрессе!

Дон Аминадо. 1920 год.

Ликуй, Иран! Твоя краса
Как отблеск радуги огнистый!
Земля цветет — и небеса,
Как взоры гурий, вечно чисты!

Так возлюбил тебя Аллах,
Иран, жемчужина Востока,
И око мира, падишах,
Сей лев Ислама, меч Пророка!

Твой воздух амброй растворен,
Им дышит лавр и мирт с алоем;
Здесь в розу соловей влюблен,
Поэт любви томится зноем.

Л.А. Якубович. 1831 год.

Норман Роквелл. «Выборы», 1948 год.

Тот, кто делает ставку на смену политического режима, всегда остается в дураках; он взваливает на свои плечи груз, до которого ему нет никакого дела. Простейший шаг к свободе — скинуть с себя этот груз. Каждый человек в глубине души догадывается об этом — но все равно идет на очередные выборы.

Юнгер.

Гарольд фон Шмидт. «Проигравший спор о выборах».1936 год.

Подумать страшно, что такой
Конец сужден житейской драме;
Что будешь в узкой, темной яме
Лежать недвижный и немой;

Что черви примутся точить
Твое покинутое тело —
Точить то сердце, что умело
И ненавидеть и любить.

И после многих, многих лет
Какой-нибудь мечтатель праздный
Найдет твой череп безобразный
И унесет в свой кабинет,

Чтоб вместо мрамора лежал
Он на листах бумаги пыльной
Или детей, жилец могильный,
Как зашалят они, пугал.

А.Н. Плещеев. 1863 год.

Пусть же дьявол ликует,
Как ещё никогда;
Древний хаос бушует,
И пылает вражда;

Пусть любовь холодеет,
Каменеют сердца, —
Кто любить ещё смеет,
Тот люби до конца.

Д.М. Мережковский. 1915 год.

На иллюстрации: обложка журнала «Югенд» («Юность») за март 1901 г.

Московскому
Художественному театру

Где Москвы чудесная поэма,
Несказанной радости родник?
Крылья Чайки — нежная эмблема,
Дней былых пленительный дневник?

«Домом Чехова» тебя мы величали,
А теперь ты носишь кличку «МХАТ».
Чехов спит. Москва молчит в печали.
Друг молчит, а недруги кричат.

Хам пришел в святилище — и спьяна
Режиссера хлопнул по плечу:
— Почему не вижу пьес Демьяна?
Ни «Сестер» ни «Чаек» не хочу!

Луначарский, драматург бедовый,
Пьесы шьет на пролетарский лад.
Раз-два-три — и будет «Сад Вишневый»
Называться «Красный Ленинсад».

Улетит тоскующая Чайка,
Дядю Ваню бесы истребят.
Трех сестер замучит злая шайка
Удалых чубаровских ребят...

В злых тисках советского эдема
Ты забыл, что прежде был велик...
Где Москвы чудесная поэма,
Несказанной радости родник?

Леонид Мунштейн. 1931 (?) год.

Когда палящий день остынет
И солнце упадет на дно,
Когда с ночного неба хлынет
Густое лунное вино,
Я выйду к морю полночь встретить,
Бродить у смуглых берегов,
Береговые камни метить
Иероглифами стихов.
Маяк над городом усталым
Откроет круглые глаза,
Зеленый свет сбежит по скалам,
Как изумрудная слеза.
И брызнет полночь синей тишью.
И заструится млечный мост...
Я сердце маленькое вышью
Большими крестиками звезд.
И, опьяненный бредом лунным,
Ее сиреневым вином,
Ударю по забытым струнам
Забытым сердцем, как смычком...

И.И. Савин. 1924 год.

Был слеп Гомер, и глух Бетховен,
И Демосфен косноязык.
Но кто поднялся с ними вровень,
Кто к музам, как они, привык?
Так что ж педант, насупясь, пишет,
Что творчество лишь тем дано,
Кто остро видит, тонко слышит,
Умеет говорить красно?
Иль им, не озаренным духом,
Один закон всего знаком —
Творить со слишком тонким слухом
И слишком длинным языком?

Д.Б. Кедрин. 1944 год.

Лампа под зеленым абажуром;
Библия, — раскрыт Экклезиаст;
Часики с подклеенным амуром...
Прошлого могила не отдаст?

Призраки бездушные без плоти;
Пес уныло дремлет на ковре;
Строки о забвеньи на блокноте...
Прошлое вернется на заре?

Пальма никнет серая горбато;
Мебели потрескавшейся вздох...
Разве сил, растраченных когда-то,
Так и не заметит гордый Бог?

Память ищет правды в знаках стертых.
Тленное раздумие откинь:
Чаю воскресения из мертвых,
Жизни в веке будущем... Аминь!

И.А. Британ. 1940 г.