Казался ты и сумрачным и властным,
Безумной вспышкой непреклонных сил;
Но ты мечтал об ангельски-прекрасном,
Ты демонски-мятежное любил!
Ты никогда не мог быть безучастным,
От гимнов ты к проклятиям спешил,
И в жизни верил всем мечтам напрасным:
Ответа ждал от женщин и могил!
Но не было ответа. И угрюмо
Ты затаил, о чем томилась дума,
И вышел к нам с усмешкой на устах.
И мы тебя, поэт, не разгадали,
Не поняли младенческой печали
В твоих как будто кованых стихах!
Брюсов. 6 - 7 мая 1900 года.
Безумной вспышкой непреклонных сил;
Но ты мечтал об ангельски-прекрасном,
Ты демонски-мятежное любил!
Ты никогда не мог быть безучастным,
От гимнов ты к проклятиям спешил,
И в жизни верил всем мечтам напрасным:
Ответа ждал от женщин и могил!
Но не было ответа. И угрюмо
Ты затаил, о чем томилась дума,
И вышел к нам с усмешкой на устах.
И мы тебя, поэт, не разгадали,
Не поняли младенческой печали
В твоих как будто кованых стихах!
Брюсов. 6 - 7 мая 1900 года.
— Я родом из Ирландии,
Святой Земли Ирландии,
Часы бегут, и жизнь одна,
Пойдем же, друг, — звала она, —
Плясать и петь в Ирландию!
Но лишь единственный из всех
В той разношерстной братии,
Один угрюмый человек
В чудном заморском платье
К ней повернулся от окна:
— Неблизкий путь, тебе, сестра;
Часы бегут, и жизнь одна,
А ночь порой так холодна,
Промозгла и сыра...
— Я родом из Ирландии,
Святой земли Ирландии, —
Часы бегут, и жизнь одна,
Пойдем же, друг, — звала она, —
Плясать и петь в Ирландию!
— Там косоруки скрипачи, —
Он закричал отчаянно, —
Там неучи все трубачи,
И трубы их распаяны!
Там столько пьют всегда вина...
Фальшивят скрипачи,
Часы бегут, а жизнь одна,
И холодно в ночи!
— Я родом из Ирландии,
Святой земли Ирландии, —
Звал голос нежный и шальной,—
Друг дорогой, ведь жизнь одна,
Часы бегут, скорей тогда
Плясать и петь в Ирландию!
Уильям Батлер Йейтс. 1929/1930 гг.
Святой Земли Ирландии,
Часы бегут, и жизнь одна,
Пойдем же, друг, — звала она, —
Плясать и петь в Ирландию!
Но лишь единственный из всех
В той разношерстной братии,
Один угрюмый человек
В чудном заморском платье
К ней повернулся от окна:
— Неблизкий путь, тебе, сестра;
Часы бегут, и жизнь одна,
А ночь порой так холодна,
Промозгла и сыра...
— Я родом из Ирландии,
Святой земли Ирландии, —
Часы бегут, и жизнь одна,
Пойдем же, друг, — звала она, —
Плясать и петь в Ирландию!
— Там косоруки скрипачи, —
Он закричал отчаянно, —
Там неучи все трубачи,
И трубы их распаяны!
Там столько пьют всегда вина...
Фальшивят скрипачи,
Часы бегут, а жизнь одна,
И холодно в ночи!
— Я родом из Ирландии,
Святой земли Ирландии, —
Звал голос нежный и шальной,—
Друг дорогой, ведь жизнь одна,
Часы бегут, скорей тогда
Плясать и петь в Ирландию!
Уильям Батлер Йейтс. 1929/1930 гг.
❤🔥17
Я живу открыто.
Не хитрю с друзьями.
Для чужой обиды
Не бываю занят.
От чужого горя
В вежливость не прячусь.
С дураком не спорю,
В дураках не значусь.
В скольких бедах выжил.
В скольких дружбах умер.
От льстецов да выжиг
Охраняет юмор.
Против всех напастей
Есть одна защита:
Дом и душу настежь…
Я живу открыто.
В дружбе, в буднях быта
Завистью не болен.
Я живу открыто.
Как мишень на поле.
А.Д.Дементьев. 1982 год.
Не хитрю с друзьями.
Для чужой обиды
Не бываю занят.
От чужого горя
В вежливость не прячусь.
С дураком не спорю,
В дураках не значусь.
В скольких бедах выжил.
В скольких дружбах умер.
От льстецов да выжиг
Охраняет юмор.
Против всех напастей
Есть одна защита:
Дом и душу настежь…
Я живу открыто.
В дружбе, в буднях быта
Завистью не болен.
Я живу открыто.
Как мишень на поле.
А.Д.Дементьев. 1982 год.
URBI ET ORBI
Нет никакого Ленинграда,
И не бывало никогда.
Над Петербургом лишь всходила
Пророка ложного звезда.
Их государству был отпущен
Короткий человека век.
В нём опыт Господом попущен
Топить блокадный в кружке снег.
При Государе ж не стояла
Под стенами столиц орда.
А вот в Берлине ели мало…
Он был бы взят ещё тогда.
И только лишь художник средний,
Из Вены прибывший в него,
Ваял б картинки для передней…
А больше? - Больше ничего!
Иван Волхонский, март 2021 г.
#soratnik От подписчика
Нет никакого Ленинграда,
И не бывало никогда.
Над Петербургом лишь всходила
Пророка ложного звезда.
Их государству был отпущен
Короткий человека век.
В нём опыт Господом попущен
Топить блокадный в кружке снег.
При Государе ж не стояла
Под стенами столиц орда.
А вот в Берлине ели мало…
Он был бы взят ещё тогда.
И только лишь художник средний,
Из Вены прибывший в него,
Ваял б картинки для передней…
А больше? - Больше ничего!
Иван Волхонский, март 2021 г.
#soratnik От подписчика
Восьмидесятники
Среди шатания в умах и общей смуты,
Чтобы внимание подростков поотвлечь
И наложить на пагубные мысли путы,
Понадобилась нам классическая речь.
Грамматики народов мертвых изучая,
Недаром тратили вечерние часы
И детство резвое, и юность удалая
В прилежном изученьи стройной их красы.
Хирели груди их, согнутые над книгой,
Слабели зоркие, пытливые глаза,
Слабели мускулы, как будто под веригой,
И гнулся хрупкий стан, как тонкая лоза.
И вышли скромные, смиренные людишки.
Конечно, уж они не будут бунтовать:
Им только бы читать печатные коврижки
Да вкусный пирожок казенный смаковать.
Сологуб. 3 августа 1892 года.
Среди шатания в умах и общей смуты,
Чтобы внимание подростков поотвлечь
И наложить на пагубные мысли путы,
Понадобилась нам классическая речь.
Грамматики народов мертвых изучая,
Недаром тратили вечерние часы
И детство резвое, и юность удалая
В прилежном изученьи стройной их красы.
Хирели груди их, согнутые над книгой,
Слабели зоркие, пытливые глаза,
Слабели мускулы, как будто под веригой,
И гнулся хрупкий стан, как тонкая лоза.
И вышли скромные, смиренные людишки.
Конечно, уж они не будут бунтовать:
Им только бы читать печатные коврижки
Да вкусный пирожок казенный смаковать.
Сологуб. 3 августа 1892 года.
Штирборт
Они не увлекались политической ерундой, и мы жили в очень благополучной, законопослушной стране, где практически не было преступности. Вообще никакой преступности. У нас было несколько чернокожих слуг, которые были друзьями детей. Эррол Маск, отец Илона…
Ибо Иисус сказал ему: выйди, дух нечистый, из сего человека. И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, потому что нас много.
Марк 5:9
Марк 5:9
Ночью темною в комнате тесной, когда сон последний изжит,
Мои мысли уносятся песнями, что горланят оравой стрижи.
В них поется о теплом месте, где Я временами жил,
Куда мать явилась из бездны и где Я покорял гаражи.
В них поется о времени славном, когда взрослый казался горой,
И руки матери были усладой, как и отцовская шея порой.
Когда жизнь еще не истратила на меня свои кулаки,
Я на улицу несся искать её в городе горной реки.
О, место теплое прямо до одури, мне минуты с тобой дороги.
Проезжая твои санатории, это чувство кричало в груди.
Оно эхом меня окликало, вопрошая где же Я был,
От чего же взгляд мой усталый и зачем сижу взаперти.
От чего же Я не уеду в край родной зеленых долин,
Где Сосруко согласно легендам, по знакомым просторам ходил?
Где пока бабушка с сыном общалась, Я сидел средь заросших могил,
Где каждый вечер домой возвращаясь - с минарета поет муэдзин.
И ночью темною в комнате тесной, когда сон последний изжит,
Я вспоминаю о месте, где меня хотели убить.
#soratnik От подписчика
Мои мысли уносятся песнями, что горланят оравой стрижи.
В них поется о теплом месте, где Я временами жил,
Куда мать явилась из бездны и где Я покорял гаражи.
В них поется о времени славном, когда взрослый казался горой,
И руки матери были усладой, как и отцовская шея порой.
Когда жизнь еще не истратила на меня свои кулаки,
Я на улицу несся искать её в городе горной реки.
О, место теплое прямо до одури, мне минуты с тобой дороги.
Проезжая твои санатории, это чувство кричало в груди.
Оно эхом меня окликало, вопрошая где же Я был,
От чего же взгляд мой усталый и зачем сижу взаперти.
От чего же Я не уеду в край родной зеленых долин,
Где Сосруко согласно легендам, по знакомым просторам ходил?
Где пока бабушка с сыном общалась, Я сидел средь заросших могил,
Где каждый вечер домой возвращаясь - с минарета поет муэдзин.
И ночью темною в комнате тесной, когда сон последний изжит,
Я вспоминаю о месте, где меня хотели убить.
#soratnik От подписчика
🕊12❤🔥6
DIXI
Прочтя поэта опус грязный,
(Увы, обычно я молчу),
Решил ответ я дать ему,
Хоть из меня поэт неважный.
Ты, людоедский человек,
Как твердь тебя земная носит?
Топил ли в Ленинграде снег?
Твою ли мать пургой заносит?
И ты ли был почти в Берлине?
Четвертый год ты воевал?
Четвертый год, быть может, ты
Жену и сына не видал?
Четвертый год ты воевал,
Четвертый год ты убивал.
Кого? За что? Того ли парня,
С которым Пасху ты встречал?
А, понял. Может, видишь
Себя в другом ты положеньи?
Таким же тыловым писакой
У царской власти в услуженьи?
Горька и стыдна эта мысль,
Что из людей, фашизм побивших,
Пошел такой вот человек,
Позором Родину покрывший.
Глеб Щербаков, апрель 2025 г.
#soratnik От подписчика.
Прочтя поэта опус грязный,
(Увы, обычно я молчу),
Решил ответ я дать ему,
Хоть из меня поэт неважный.
Ты, людоедский человек,
Как твердь тебя земная носит?
Топил ли в Ленинграде снег?
Твою ли мать пургой заносит?
И ты ли был почти в Берлине?
Четвертый год ты воевал?
Четвертый год, быть может, ты
Жену и сына не видал?
Четвертый год ты воевал,
Четвертый год ты убивал.
Кого? За что? Того ли парня,
С которым Пасху ты встречал?
А, понял. Может, видишь
Себя в другом ты положеньи?
Таким же тыловым писакой
У царской власти в услуженьи?
Горька и стыдна эта мысль,
Что из людей, фашизм побивших,
Пошел такой вот человек,
Позором Родину покрывший.
Глеб Щербаков, апрель 2025 г.
#soratnik От подписчика.
Джон Боттом
Джон Боттом славный был портной,
Его весь Рэстон знал.
Кроил он складно, прочно шил
И дорого не брал.
В опрятном домике он жил
С любимою женой
И то иглой, то утюгом
Работал день деньской.
Заказы Боттому несли
Порой издалека.
Была привинчена к дверям
Чугунная рука.
Тук-тук — заказчик постучит,
Откроет Мэри дверь, —
Бери-ка, Боттом, карандаш,
Записывай да мерь.
Но раз… Иль это только так
Почудилось слегка? —
Как будто стукнула сильней
Чугунная рука.
Проклятье вечное тебе,
Четырнадцатый год!..
Потом и Боттому пришел,
Как всем другим, черед.
И с верной Мэри целый день
Прощался верный Джон
И целый день на домик свой
Глядел со всех сторон.
И Мэри так ему мила,
И домик так хорош,
Да что тут делать? Все равно:
С собой не заберешь.
Взял Боттом карточку жены
Да прядь ее волос,
И через день на континент
Его корабль увез.
Сражался храбро Джон, как все,
Как долг и честь велят,
А в ночь на третье февраля
Попал в него снаряд.
Осколок грудь ему пробил,
Он умер в ту же ночь,
И руку правую его
Снесло снарядом прочь.
Германцы, выбив наших вон,
Нахлынули в окоп,
И Джона утром унесли
И положили в гроб.
И руку мертвую нашли
Оттуда за версту
И положили на груди…
Одна беда — не ту.
Рука-то плотничья была,
В мозолях. Бедный Джон!
В такой руке держать иглу
Никак не смог бы он.
И возмутилася тогда
Его душа в раю:
«К чему мне плотничья рука?
Отдайте мне мою!
Я ею двадцать лет кроил
И на любой фасон!
На ней колечко с бирюзой,
Я без нее не Джон!
Пускай я грешник и злодей,
А плотник был святой, –
Но невозможно мне никак
Лежать с его рукой!»
Так на блаженных высотах
Всё сокрушался Джон.
Но хором ангельской хвалы
Был голос заглушен.
А между тем его жене
Полковник написал,
Что Джон сражался как герой
И без вести пропал.
Два года плакала вдова:
«О Джон, мой милый Джон!
Мне и могилы не найти,
Где прах твой погребен!.. »
Ослабли немцы наконец.
Их били мы как моль.
И вот — Версальский, строгий мир
Им прописал король.
А к той могиле, где лежал
Неведомый герой,
Однажды маршалы пришли
Нарядною толпой.
И вырыт был достойный Джон.
И в Лондон отвезен,
И под салют, под шум знамен
В аббатстве погребен.
И сам король за гробом шел,
И плакал весь народ.
И подивился Джон с небес
На весь такой почет.
И даже участью своей
Гордиться стал слегка.
Одно печалило его,
Одна беда — рука!
Рука-то плотничья была,
В мозолях… Бедный Джон!
В такой руке держать иглу
Никак не смог бы он.
И много скорбных матерей
И много верных жен
К его могиле каждый день
Ходили на поклон.
И только Мэри нет как нет.
Проходит круглый год –
В далеком Рэстоне она
Всё так же слезы льет:
«Покинул Мэри ты свою,
О Джон, жестокий Джон!
Ах, и могилы не найти,
Где прах твой погребен!»
Ее соседи в Лондон шлют,
В аббатство, где один
Лежит безвестный, общий всем
Отец, и муж, и сын.
Но плачет Мэри: «Не хочу!
Я Джону лишь верна!
К чему мне общий и ничей?
Я Джонова жена!»
Всё это видел Джон с небес
И возроптал опять.
И пред апостолом Петром
Решился он предстать.
И так сказал: «Апостол Петр,
Слыхал я стороной,
Что сходят мертвые к живым
Полночною порой.
Так приоткрой свои врата,
Дай мне хоть как-нибудь
Явиться призраком к жене
И только ей шепнуть,
Что это я, что это я,
Не кто-нибудь, а Джон
Под безымянною плитой
В аббатстве погребен.
Что это я, что это я
Лежу в гробу глухом –
Со мной постылая рука,
Земля во рту моем».
Ключи встряхнул апостол Петр
И строго молвил так:
«То — души грешные. Тебе ж –
Никак нельзя, никак».
И молча, с дикою тоской
Пошел Джон Боттом прочь,
И всё томится он с тех пор,
И рай ему невмочь.
В селенье света дух его
Суров и омрачен,
И на торжественный свой гроб
Смотреть не хочет он.
Ходасевич, 1925 год.
Джон Боттом славный был портной,
Его весь Рэстон знал.
Кроил он складно, прочно шил
И дорого не брал.
В опрятном домике он жил
С любимою женой
И то иглой, то утюгом
Работал день деньской.
Заказы Боттому несли
Порой издалека.
Была привинчена к дверям
Чугунная рука.
Тук-тук — заказчик постучит,
Откроет Мэри дверь, —
Бери-ка, Боттом, карандаш,
Записывай да мерь.
Но раз… Иль это только так
Почудилось слегка? —
Как будто стукнула сильней
Чугунная рука.
Проклятье вечное тебе,
Четырнадцатый год!..
Потом и Боттому пришел,
Как всем другим, черед.
И с верной Мэри целый день
Прощался верный Джон
И целый день на домик свой
Глядел со всех сторон.
И Мэри так ему мила,
И домик так хорош,
Да что тут делать? Все равно:
С собой не заберешь.
Взял Боттом карточку жены
Да прядь ее волос,
И через день на континент
Его корабль увез.
Сражался храбро Джон, как все,
Как долг и честь велят,
А в ночь на третье февраля
Попал в него снаряд.
Осколок грудь ему пробил,
Он умер в ту же ночь,
И руку правую его
Снесло снарядом прочь.
Германцы, выбив наших вон,
Нахлынули в окоп,
И Джона утром унесли
И положили в гроб.
И руку мертвую нашли
Оттуда за версту
И положили на груди…
Одна беда — не ту.
Рука-то плотничья была,
В мозолях. Бедный Джон!
В такой руке держать иглу
Никак не смог бы он.
И возмутилася тогда
Его душа в раю:
«К чему мне плотничья рука?
Отдайте мне мою!
Я ею двадцать лет кроил
И на любой фасон!
На ней колечко с бирюзой,
Я без нее не Джон!
Пускай я грешник и злодей,
А плотник был святой, –
Но невозможно мне никак
Лежать с его рукой!»
Так на блаженных высотах
Всё сокрушался Джон.
Но хором ангельской хвалы
Был голос заглушен.
А между тем его жене
Полковник написал,
Что Джон сражался как герой
И без вести пропал.
Два года плакала вдова:
«О Джон, мой милый Джон!
Мне и могилы не найти,
Где прах твой погребен!.. »
Ослабли немцы наконец.
Их били мы как моль.
И вот — Версальский, строгий мир
Им прописал король.
А к той могиле, где лежал
Неведомый герой,
Однажды маршалы пришли
Нарядною толпой.
И вырыт был достойный Джон.
И в Лондон отвезен,
И под салют, под шум знамен
В аббатстве погребен.
И сам король за гробом шел,
И плакал весь народ.
И подивился Джон с небес
На весь такой почет.
И даже участью своей
Гордиться стал слегка.
Одно печалило его,
Одна беда — рука!
Рука-то плотничья была,
В мозолях… Бедный Джон!
В такой руке держать иглу
Никак не смог бы он.
И много скорбных матерей
И много верных жен
К его могиле каждый день
Ходили на поклон.
И только Мэри нет как нет.
Проходит круглый год –
В далеком Рэстоне она
Всё так же слезы льет:
«Покинул Мэри ты свою,
О Джон, жестокий Джон!
Ах, и могилы не найти,
Где прах твой погребен!»
Ее соседи в Лондон шлют,
В аббатство, где один
Лежит безвестный, общий всем
Отец, и муж, и сын.
Но плачет Мэри: «Не хочу!
Я Джону лишь верна!
К чему мне общий и ничей?
Я Джонова жена!»
Всё это видел Джон с небес
И возроптал опять.
И пред апостолом Петром
Решился он предстать.
И так сказал: «Апостол Петр,
Слыхал я стороной,
Что сходят мертвые к живым
Полночною порой.
Так приоткрой свои врата,
Дай мне хоть как-нибудь
Явиться призраком к жене
И только ей шепнуть,
Что это я, что это я,
Не кто-нибудь, а Джон
Под безымянною плитой
В аббатстве погребен.
Что это я, что это я
Лежу в гробу глухом –
Со мной постылая рука,
Земля во рту моем».
Ключи встряхнул апостол Петр
И строго молвил так:
«То — души грешные. Тебе ж –
Никак нельзя, никак».
И молча, с дикою тоской
Пошел Джон Боттом прочь,
И всё томится он с тех пор,
И рай ему невмочь.
В селенье света дух его
Суров и омрачен,
И на торжественный свой гроб
Смотреть не хочет он.
Ходасевич, 1925 год.