Прозрачный воздух чист и нежен
И хрупко-тонок, как стекло.
Предел снегами зарубежен.
Долину сжало гор крыло.
Легко повисла скал площадка
Над серебристой крутизной.
Не в небе ль черная заплатка? —
Орел парит косой луной.
А там внизу, по тихим склонам
Пасутся овцы у горы,
Как будто на сукне зеленом
Бильярда сгущены шары.
И звонче в свежести хрустальной
Грустит и искрится тоска —
И безутешный и печальный
Напев седого пастушка.
Владимир Иванович Нарбут. 1909 год.
И хрупко-тонок, как стекло.
Предел снегами зарубежен.
Долину сжало гор крыло.
Легко повисла скал площадка
Над серебристой крутизной.
Не в небе ль черная заплатка? —
Орел парит косой луной.
А там внизу, по тихим склонам
Пасутся овцы у горы,
Как будто на сукне зеленом
Бильярда сгущены шары.
И звонче в свежести хрустальной
Грустит и искрится тоска —
И безутешный и печальный
Напев седого пастушка.
Владимир Иванович Нарбут. 1909 год.
🕊10❤🔥2😎2
Пусть люди думают, что я трамвая жду,
В конце концов, кому какое дело,
Что девушка сидит в шестом ряду
И равнодушно слушает "Отелло".
От желтой рампы люди сатанеют.
Кто может девушке напомнить там,
Что целый год ищу ее, за нею,
Как этот мавр, гоняясь по пятам.
Когда актеры позабыли роли
И — нет игры, осталась лишь душа,
Партер затих, закрыл глаза от боли
И оставался дальше, не дыша.
Как передать то содроганье зала,
Когда не вскрикнуть было бы нельзя.
Одна она с достоинством зевала,
Глазами вверх на занавес скользя.
Ей не понять Шекспира и меня!
Вот крылья смерть над сценой распростерла.
И, Кассио с дороги устраня,
Кровавый мавр берет жену за горло.
Сейчас в железы закуют его,
Простится он со славой генерала,
А девушка глядела на него
И ничего в игре не понимала.
Когда ж конец трагедии? Я снова
К дверям театра ждать ее иду.
И там стою до полчаса второго.
А люди думают, что я трамвая жду.
Н.П. Майоров. 1939 год.
В конце концов, кому какое дело,
Что девушка сидит в шестом ряду
И равнодушно слушает "Отелло".
От желтой рампы люди сатанеют.
Кто может девушке напомнить там,
Что целый год ищу ее, за нею,
Как этот мавр, гоняясь по пятам.
Когда актеры позабыли роли
И — нет игры, осталась лишь душа,
Партер затих, закрыл глаза от боли
И оставался дальше, не дыша.
Как передать то содроганье зала,
Когда не вскрикнуть было бы нельзя.
Одна она с достоинством зевала,
Глазами вверх на занавес скользя.
Ей не понять Шекспира и меня!
Вот крылья смерть над сценой распростерла.
И, Кассио с дороги устраня,
Кровавый мавр берет жену за горло.
Сейчас в железы закуют его,
Простится он со славой генерала,
А девушка глядела на него
И ничего в игре не понимала.
Когда ж конец трагедии? Я снова
К дверям театра ждать ее иду.
И там стою до полчаса второго.
А люди думают, что я трамвая жду.
Н.П. Майоров. 1939 год.
💔7
Мчатся бешеные кони.
Хлещет бич. Вопят возницы.
Рвут и режут вражьи брони
Боевые колесницы.
Мертвых тел ложатся груды
Под копьем и булавою.
Кони ржут. Ревут верблюды.
Стрелы свищут над толпою.
Как Нергала изваянье,
Недвижим, на колеснице
В вихре воплей и стенанья
Скачет царь с мечом в деснице.
Он с улыбкой упоенья
Смотрит, взорами сверкая,
Как пред ним в разгар сраженья
Рыжих львов несется стая...
А.А.Кондратьев. 1905 год.
Хлещет бич. Вопят возницы.
Рвут и режут вражьи брони
Боевые колесницы.
Мертвых тел ложатся груды
Под копьем и булавою.
Кони ржут. Ревут верблюды.
Стрелы свищут над толпою.
Как Нергала изваянье,
Недвижим, на колеснице
В вихре воплей и стенанья
Скачет царь с мечом в деснице.
Он с улыбкой упоенья
Смотрит, взорами сверкая,
Как пред ним в разгар сраженья
Рыжих львов несется стая...
А.А.Кондратьев. 1905 год.
Карикатурист Борис Ефимов, из книги мемуаров «О временах и людях», 2008 год:
"…С утра засел за эскиз. Нарисовал и Эйзенхауэра на джипе во главе армады танков, орудий и самолетов. И рядом «простого американца». Потом задумался, как изобразить посмешнее мифическую «русскую опасность» («Надо бить смехом...»), и нарисовал стоящего возле своей юрты одинокого эскимоса, с крайним удивлением взирающего на приближающееся грозное воинство. Рядом с ним — крохотный эскимосик, держащий в руке популярное в ту пору эскимо — шоколадное мороженое на палочке. С тем же удивлением смотрят на Эйзенхауэра и его армию два медвежонка, олень, выглядывающий из полыньи морж и даже... пингвин, которые, как известно, в Арктике не водятся, но которого я нарисовал, чтобы подчеркнуть нелепость «русской опасности». Закончив все это, я сладко потянулся, полагая, что на сегодня с меня хватит, можно отдохнуть и пообедать…"
"…С утра засел за эскиз. Нарисовал и Эйзенхауэра на джипе во главе армады танков, орудий и самолетов. И рядом «простого американца». Потом задумался, как изобразить посмешнее мифическую «русскую опасность» («Надо бить смехом...»), и нарисовал стоящего возле своей юрты одинокого эскимоса, с крайним удивлением взирающего на приближающееся грозное воинство. Рядом с ним — крохотный эскимосик, держащий в руке популярное в ту пору эскимо — шоколадное мороженое на палочке. С тем же удивлением смотрят на Эйзенхауэра и его армию два медвежонка, олень, выглядывающий из полыньи морж и даже... пингвин, которые, как известно, в Арктике не водятся, но которого я нарисовал, чтобы подчеркнуть нелепость «русской опасности». Закончив все это, я сладко потянулся, полагая, что на сегодня с меня хватит, можно отдохнуть и пообедать…"
Утихни, ураган! Прибой, не грохочи,
Кидаясь в бешенстве на берег дикий!
Вы, демоны, ревущие в ночи,
Хотя на миг прервите ваши клики!
Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи,
Не наносите яростных ударов,
Замрите со склонённой головой
При звуках имени его: Макаров!
Его я славлю в час вражды слепой
Сквозь грозный рёв потопа и пожаров.
В морской пучине, там, где вал кипит,
Защитник Порт-Артура ныне спит.
О, солнце Севера! Как величаво
Сошло оно в крутой водоворот.
Пусть, как в пустыне, всё кругом замрёт,
Ему в молчаньи воздавая славу!
Вы слышите ль, как громкий клич без слов
Вселенную наполнил до краёв?
Но что в нём прозвучало? Жажда ль мести?
В час гибели? Иль безрассудный гнев,
Готовый мир взорвать с собою вместе,
Когда валы смыкались закипев,
Над кораблём, защитником отчизны?
О нет, великий дух и песня жизни!
Враг доблестный! Ты встретил свой конец,
Бесстрашно на посту командном стоя,
С Макаровым сравнив, почтут героя
Спустя века. Бессмертен твой венец!
И я, поэт, в Японии рождённый,
В стране твоих врагов, на дальнем берегу,
Я, горестною вестью потрясённый,
Сдержать порыва скорби не могу.
Вы, духи распри, до земли склонитесь!
Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи!
При имени Макарова молчи, О битва!
Сопричислен русский витязь
Великим полководцам всех времён,
Но смертью беспощадной он сражён.
Когда вдруг запылал от вспышек молний
Над Азией Восточной небосклон
И закипели в жёлтом море волны,
Когда у Порт-Артура корабли
В кольце врагов неравный бой вели,
Ты, болью за свою отчизну полный,
Пришёл на помощь. О, как ты могуч
Последний Солнца блеск меж чёрных туч!
Ты плыл вперёд с решимостью железной
В бой за Россию, доблестный моряк!
Высоко реял над ревущей бездной
На мачте гордый адмиральский стяг.
Но миг один - всё скрылось под волнами:
Победами прославленное знамя
И мощь, которой в мире равной нет:
Где их могила, кто нам даст ответ?
В тот страшный день с утра спустились тени
И Солнце спрятало свои лучи,
Заклокотало море в белой пене:
(Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи,
Все, как один, падите на колени,
Пускай сольёт сердца один порыв.)
Скрывалась в море неприметно мина.
И потопил внезапно страшный взрыв
Корабль, что нёс морского властелина.
Спокойно руки на груди скрестив,
Вперив свой взор в бездонную пучину,
Где в злобном торжестве кружился вал,
Исчез на веки славный адмирал.
Ах, океан судьбы и грозной бурей
Его волнующая злая смерть!
Лишь день вы бушевали в Порт-Артуре,
Но вечно будут помнить чёрный смерч.
Когда ж вас спросят с гневной укоризной,
Как смели вы такую жизнь отнять,
То перед светлым царством вечной жизни
Какой ответ вы будете держать?
Мгновенно все надежды и величье
Под вашим натиском погребены!
Ужель у вас нет никому отличья
И ничему живущему цены?
Всему конец! Бессчётными слезами
Истории омыты письмена,
Но снова льётся жгучая, как пламя,
На это имя слёз моих волна.
Неизгладимая зияет рана
В груди его, где жил могучий дух:
Скорбит весь мир, что свет его потух
В неведомых глубинах океана.
Но вечно ль смерть владыка - вот вопрос!
Что, если вместо бесконечной тризны
Из нашей скорби, наших жарких слёз
Взойдёт заря неистребимой жизни?
О, если б это, наконец, сбылось!
Мой друг Макаров! Ты сошёл в могилу,
Но в имени твоём, в моих стихах,
В бессмертной правде отыщу я силу,
Чтоб быть, как ты, в передовых бойцах.
Луна неясно светит и спокоен
Полночный час, во мрак вперил я взор.
Мне кажется, вон там, бесстрашный воин,
Ты отражаешь бешеный напор
Валов, кипящих яростью кровавой.
Твой гордый дух - бессмертия залог.
Да, умер ты, но умереть не мог.
Да, ты погиб, но победил со славой!
Утихни, ураган! Прибой молчи!
Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи,
Не наносите яростных ударов!
Замрите со склонённой головой!
Пусть в тишине мой голос огневой
Вас к скорби призовёт: погиб Макаров!
В морской пучине, там, где вал кипит,
Защитник Порт-Артура ныне спит.
Исикава Такубоку. 1905 год.
Перевод Веры Марковой.
Кидаясь в бешенстве на берег дикий!
Вы, демоны, ревущие в ночи,
Хотя на миг прервите ваши клики!
Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи,
Не наносите яростных ударов,
Замрите со склонённой головой
При звуках имени его: Макаров!
Его я славлю в час вражды слепой
Сквозь грозный рёв потопа и пожаров.
В морской пучине, там, где вал кипит,
Защитник Порт-Артура ныне спит.
О, солнце Севера! Как величаво
Сошло оно в крутой водоворот.
Пусть, как в пустыне, всё кругом замрёт,
Ему в молчаньи воздавая славу!
Вы слышите ль, как громкий клич без слов
Вселенную наполнил до краёв?
Но что в нём прозвучало? Жажда ль мести?
В час гибели? Иль безрассудный гнев,
Готовый мир взорвать с собою вместе,
Когда валы смыкались закипев,
Над кораблём, защитником отчизны?
О нет, великий дух и песня жизни!
Враг доблестный! Ты встретил свой конец,
Бесстрашно на посту командном стоя,
С Макаровым сравнив, почтут героя
Спустя века. Бессмертен твой венец!
И я, поэт, в Японии рождённый,
В стране твоих врагов, на дальнем берегу,
Я, горестною вестью потрясённый,
Сдержать порыва скорби не могу.
Вы, духи распри, до земли склонитесь!
Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи!
При имени Макарова молчи, О битва!
Сопричислен русский витязь
Великим полководцам всех времён,
Но смертью беспощадной он сражён.
Когда вдруг запылал от вспышек молний
Над Азией Восточной небосклон
И закипели в жёлтом море волны,
Когда у Порт-Артура корабли
В кольце врагов неравный бой вели,
Ты, болью за свою отчизну полный,
Пришёл на помощь. О, как ты могуч
Последний Солнца блеск меж чёрных туч!
Ты плыл вперёд с решимостью железной
В бой за Россию, доблестный моряк!
Высоко реял над ревущей бездной
На мачте гордый адмиральский стяг.
Но миг один - всё скрылось под волнами:
Победами прославленное знамя
И мощь, которой в мире равной нет:
Где их могила, кто нам даст ответ?
В тот страшный день с утра спустились тени
И Солнце спрятало свои лучи,
Заклокотало море в белой пене:
(Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи,
Все, как один, падите на колени,
Пускай сольёт сердца один порыв.)
Скрывалась в море неприметно мина.
И потопил внезапно страшный взрыв
Корабль, что нёс морского властелина.
Спокойно руки на груди скрестив,
Вперив свой взор в бездонную пучину,
Где в злобном торжестве кружился вал,
Исчез на веки славный адмирал.
Ах, океан судьбы и грозной бурей
Его волнующая злая смерть!
Лишь день вы бушевали в Порт-Артуре,
Но вечно будут помнить чёрный смерч.
Когда ж вас спросят с гневной укоризной,
Как смели вы такую жизнь отнять,
То перед светлым царством вечной жизни
Какой ответ вы будете держать?
Мгновенно все надежды и величье
Под вашим натиском погребены!
Ужель у вас нет никому отличья
И ничему живущему цены?
Всему конец! Бессчётными слезами
Истории омыты письмена,
Но снова льётся жгучая, как пламя,
На это имя слёз моих волна.
Неизгладимая зияет рана
В груди его, где жил могучий дух:
Скорбит весь мир, что свет его потух
В неведомых глубинах океана.
Но вечно ль смерть владыка - вот вопрос!
Что, если вместо бесконечной тризны
Из нашей скорби, наших жарких слёз
Взойдёт заря неистребимой жизни?
О, если б это, наконец, сбылось!
Мой друг Макаров! Ты сошёл в могилу,
Но в имени твоём, в моих стихах,
В бессмертной правде отыщу я силу,
Чтоб быть, как ты, в передовых бойцах.
Луна неясно светит и спокоен
Полночный час, во мрак вперил я взор.
Мне кажется, вон там, бесстрашный воин,
Ты отражаешь бешеный напор
Валов, кипящих яростью кровавой.
Твой гордый дух - бессмертия залог.
Да, умер ты, но умереть не мог.
Да, ты погиб, но победил со славой!
Утихни, ураган! Прибой молчи!
Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи,
Не наносите яростных ударов!
Замрите со склонённой головой!
Пусть в тишине мой голос огневой
Вас к скорби призовёт: погиб Макаров!
В морской пучине, там, где вал кипит,
Защитник Порт-Артура ныне спит.
Исикава Такубоку. 1905 год.
Перевод Веры Марковой.
Пророк
С тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.
Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.
Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром божьей пищи;
Завет предвечного храня,
Мне тварь покорна там земная;
И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя.
Когда же через шумный град
Я пробираюсь торопливо,
То старцы детям говорят
С улыбкою самолюбивой:
"Смотрите: вот пример для вас!
Он горд был, не ужился с нами:
Глупец, хотел уверить нас,
Что бог гласит его устами!
Смотрите ж, дети, на него:
Как он угрюм, и худ, и бледен!
Смотрите, как он наг и беден,
Как презирают все его!"
Лермонтов. 1841 год.
С тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.
Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.
Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром божьей пищи;
Завет предвечного храня,
Мне тварь покорна там земная;
И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя.
Когда же через шумный град
Я пробираюсь торопливо,
То старцы детям говорят
С улыбкою самолюбивой:
"Смотрите: вот пример для вас!
Он горд был, не ужился с нами:
Глупец, хотел уверить нас,
Что бог гласит его устами!
Смотрите ж, дети, на него:
Как он угрюм, и худ, и бледен!
Смотрите, как он наг и беден,
Как презирают все его!"
Лермонтов. 1841 год.
🕊21
РЕЗОЛЮЦИЯ
Хорошо бы в море бросить
Всех, кто что-то проповедует.
Зачесать умело проседь,
Зачесать ее как следует.
Предоставить спор невежде,
Не вступая с ним в дискуссию.
И ухаживать, как прежде,
За какой-нибудь Марусею.
Не ходить встречать Мессию
И его не рекламировать.
Со слезою про Россию
Ничего не декламировать.
Не скулить о власти твердой
С жалким видом меланхолика.
И вообще, не шляться с мордой
Освежеванного кролика.
Но, избрав потверже сушу,
Все суметь, что юность ведает.
И взбодрить и плоть, и душу,
И взбодрить их так, как следует.
Предоставить спор невежде,
Не вести ни с кем дискуссию.
И... ухаживать, как прежде,
За какой-нибудь Марусею!
Дон Аминадо, 1920 год.
Хорошо бы в море бросить
Всех, кто что-то проповедует.
Зачесать умело проседь,
Зачесать ее как следует.
Предоставить спор невежде,
Не вступая с ним в дискуссию.
И ухаживать, как прежде,
За какой-нибудь Марусею.
Не ходить встречать Мессию
И его не рекламировать.
Со слезою про Россию
Ничего не декламировать.
Не скулить о власти твердой
С жалким видом меланхолика.
И вообще, не шляться с мордой
Освежеванного кролика.
Но, избрав потверже сушу,
Все суметь, что юность ведает.
И взбодрить и плоть, и душу,
И взбодрить их так, как следует.
Предоставить спор невежде,
Не вести ни с кем дискуссию.
И... ухаживать, как прежде,
За какой-нибудь Марусею!
Дон Аминадо, 1920 год.
😎7
У графини де Петрушки
Был обычный фестиваль.
Был посланник фон Пампушки
С баронессой фон дер Шваль.
Был полковник Ерофейка,
Граф Авдотья, князь Свисток,
Грандюшесса Тимофейка
С дочкой, Дунькой-Ветерок.
Генерал Фома-Ерема,
Дюк Маруська, прэнс Шпана.
И была подруга дома,
Толстоевского жена.
После общей джигитовки,
С полонезом многих пар
Егермейстер де Смирновки
Внес кипящий самовар,
А потом большое блюдо
Из литого серебра,
Где лежала прямо грудой
Астраханская икра.
Съели. Выпили. Размякли.
Пригласили русский хор.
И зажгли из древней пакли
Свой березовый костер.
А наутро, в недрах бани
И под колокола звук,
После долгих возлияний
Паром парился грандюк...
И дюшесса Цикцикуцки,
В белом платье, как была,
Так на койке, на грандюцкой,
Растянулась и спала.
А свидетели пирушки,
Беллетристы разных стран,
Жизнь графини де Петрушки
Переделали в роман.
Дон Аминадо. 1934 г.
Был обычный фестиваль.
Был посланник фон Пампушки
С баронессой фон дер Шваль.
Был полковник Ерофейка,
Граф Авдотья, князь Свисток,
Грандюшесса Тимофейка
С дочкой, Дунькой-Ветерок.
Генерал Фома-Ерема,
Дюк Маруська, прэнс Шпана.
И была подруга дома,
Толстоевского жена.
После общей джигитовки,
С полонезом многих пар
Егермейстер де Смирновки
Внес кипящий самовар,
А потом большое блюдо
Из литого серебра,
Где лежала прямо грудой
Астраханская икра.
Съели. Выпили. Размякли.
Пригласили русский хор.
И зажгли из древней пакли
Свой березовый костер.
А наутро, в недрах бани
И под колокола звук,
После долгих возлияний
Паром парился грандюк...
И дюшесса Цикцикуцки,
В белом платье, как была,
Так на койке, на грандюцкой,
Растянулась и спала.
А свидетели пирушки,
Беллетристы разных стран,
Жизнь графини де Петрушки
Переделали в роман.
Дон Аминадо. 1934 г.
Идет, шумит нарядная,
Зеленая весна.
Лазурная, прохладная
Колышется волна.
Колышется, волнуется,
Играет серебром,
И весело целуется
С зеленым камышом.
И с белых лип и с клевера
Уж пчелы брали мед!
К пустыням мертвым севера
Весна от нас уйдет.
И небеса лазурные
Гремят хвалу весне...
Пусть будут грозы бурные, -
Не страшны грозы мне!
Лазурная, прохладная
Колышется волна;
Как девушка нарядная,
Стоит в саду весна.
А я благоуханную
Встречаю, как жених
Невесту, богом данную
В усладу дней земных!.
А.Н. Будищев. 1891 год.
На иллюстрации: Максимилиан Ленц, "Весна".
Зеленая весна.
Лазурная, прохладная
Колышется волна.
Колышется, волнуется,
Играет серебром,
И весело целуется
С зеленым камышом.
И с белых лип и с клевера
Уж пчелы брали мед!
К пустыням мертвым севера
Весна от нас уйдет.
И небеса лазурные
Гремят хвалу весне...
Пусть будут грозы бурные, -
Не страшны грозы мне!
Лазурная, прохладная
Колышется волна;
Как девушка нарядная,
Стоит в саду весна.
А я благоуханную
Встречаю, как жених
Невесту, богом данную
В усладу дней земных!.
А.Н. Будищев. 1891 год.
На иллюстрации: Максимилиан Ленц, "Весна".
🕊13❤🔥3
Хоть и не все, но мы домой вернулись.
Война окончена. Зима прошла.
Опять хожу я вдоль широких улиц
По волнам долгожданного тепла.
И вдруг по небу проползает рокот.
Иль это пушек отдаленный гром?
Сейчас по камню будет дождик цокать
Иль вдалеке промчится эскадрон?
Никак не можем мы сдружиться с маем,
Забыть зимы порядок боевой -
Грозу за канонаду принимаем
С тяжелою завесой дымовой.
Отучимся ль? А может быть, в июле
По легкому жужжащему крылу
Пчелу мы будем принимать за пулю,
Как принимали пулю за пчелу?
Так, значит, забывать еще не время
О днях войны? И, может быть, опять
Не дописав последних строк в поэме,
Уеду (и тебе не привыкать!).
Когда на броневых автомобилях
Вернемся мы, изъездив полземли,
Не спрашивайте, скольких мы убили,-
Спросите раньше - скольких мы спасли.
Е.А. Долматовский. 1940 год.
Война окончена. Зима прошла.
Опять хожу я вдоль широких улиц
По волнам долгожданного тепла.
И вдруг по небу проползает рокот.
Иль это пушек отдаленный гром?
Сейчас по камню будет дождик цокать
Иль вдалеке промчится эскадрон?
Никак не можем мы сдружиться с маем,
Забыть зимы порядок боевой -
Грозу за канонаду принимаем
С тяжелою завесой дымовой.
Отучимся ль? А может быть, в июле
По легкому жужжащему крылу
Пчелу мы будем принимать за пулю,
Как принимали пулю за пчелу?
Так, значит, забывать еще не время
О днях войны? И, может быть, опять
Не дописав последних строк в поэме,
Уеду (и тебе не привыкать!).
Когда на броневых автомобилях
Вернемся мы, изъездив полземли,
Не спрашивайте, скольких мы убили,-
Спросите раньше - скольких мы спасли.
Е.А. Долматовский. 1940 год.
❤🔥20
Forwarded from Jus juice
Свободная рифма легка,
Перистые летние облака.
Чистая любовь глубока,
Прозрачная равнинная река.
Со строгой рифмой сложнее:
Утрамбуй в строку поплотнее
Чувств магическое уравнение,
Не упусти чуда мгновенье.
Бывает рифма и рваная,
Яркой вспышки всепонимания дитя названное.
Вихри текста крученые или лозунгов щебень толченый,
Закрутит, задавит, проймет.
Но нет рифмы,
Рифмующих нет и внимавших,
Когда понимаешь,
Страдание – симулякр страдавших.
___________
А.И. Куинджи. Облака. 1905
Перистые летние облака.
Чистая любовь глубока,
Прозрачная равнинная река.
Со строгой рифмой сложнее:
Утрамбуй в строку поплотнее
Чувств магическое уравнение,
Не упусти чуда мгновенье.
Бывает рифма и рваная,
Яркой вспышки всепонимания дитя названное.
Вихри текста крученые или лозунгов щебень толченый,
Закрутит, задавит, проймет.
Но нет рифмы,
Рифмующих нет и внимавших,
Когда понимаешь,
Страдание – симулякр страдавших.
___________
А.И. Куинджи. Облака. 1905
Не для меня придёт весна,
Не для меня Дон разольется;
И сердце девичье забьётся
С восторгом чувств не для меня.
Не для меня придёт весна.
Там Маша встретит в поле лето:
Мне не слыхать еë привета,
Весна придёт не для меня.
Не для меня текут ручьи,
Журчат алмазными струями,
Там дева с русыми кудрями,
Она растёт не для меня.
Не для меня куют коня,
И ветер гривою играет...
Конь бьёт копытом, он не знает:
Его куют не для меня.
Не для меня придёт весна,
В долине роща расцветает,
Там соловей весну встречает,
Он будет петь не для меня.
А для меня кусок свинца,
Он в тело белое вопьется,
И кровь горючая польется,
Такая доля ждет меня.
Не для меня Дон разольется;
И сердце девичье забьётся
С восторгом чувств не для меня.
Не для меня придёт весна.
Там Маша встретит в поле лето:
Мне не слыхать еë привета,
Весна придёт не для меня.
Не для меня текут ручьи,
Журчат алмазными струями,
Там дева с русыми кудрями,
Она растёт не для меня.
Не для меня куют коня,
И ветер гривою играет...
Конь бьёт копытом, он не знает:
Его куют не для меня.
Не для меня придёт весна,
В долине роща расцветает,
Там соловей весну встречает,
Он будет петь не для меня.
А для меня кусок свинца,
Он в тело белое вопьется,
И кровь горючая польется,
Такая доля ждет меня.