Хлоя старика седого
Захотела осмеять
И шепнула: «Я драгого
Под окошком буду ждать».

Вот уж ночь; через долину,
То за холмом, то в кустах,
Хлоя видит старичину
С длинной лестницей в руках.

Тихо крадется к окошку,
Ставит лестницу — и вмиг,
Протянув сухую ножку,
К милой полетел старик.

Близок к месту дорогому,
На щеке дрожит слеза.
Хлоя зеркало седому
Прямо сунула в глаза.

И любовник спотыкнулся,
Вниз со страха соскочил,
Побежал, не оглянулся
И забыл, зачем ходил.

Хлоя поутру спросила:
«Что же, милый, не бывал?
Уж не я ль тебя просила
И не ты ли обещал?»

Зубы в зубы ударяя,
Он со страхом отвечал:
«Домовой меня, родная,
У окна перепугал...»

Хоть не рад, но должно, деды,
Вас тихонько побранить!
Взгляньте в зеркало — вы седы,
Вам ли к девушкам ходить?

Дельвиг. 1814 год.

Я долго размышлял и долго был в сомненье,
Что есть ли на Землю от высоты смотренье;
Или по слепоте без ряду всё течет,
И промыслу с небес во всей вселенной нет.
Однако, посмотрев светил небесных стройность,
Земли, морей и рек доброту и пристойность,
Премену дней, ночей, явления луны,
Признал, что Божеской мы силой созданы.

Ломоносов. Конец мая или июнь 1761 года.

В пустом, сквозном чертоге сада
Иду, шумя сухой листвой:
Какая странная отрада
Былое попирать ногой!
Какая сладость все, что прежде
Ценил так мало, вспоминать!
Какая боль и грусть - в надежде
Еще одну весну узнать!

Бунин. 3 октября 1917 года.

На иллюстрации: Франц фон Штук. "Осенний вечер с всадником". 1893 год.

Стамбул гяуры нынче славят,
А завтра кованой пятой,
Как змия спящего, раздавят
И прочь пойдут — и так оставят.
Стамбул заснул перед бедой.

Стамбул отрёкся от пророка;
В нём правду древнего Востока
Лукавый Запад омрачил —
Стамбул для сладостей порока
Мольбе и сабле изменил.
Стамбул отвык от поту битвы
И пьёт вино в часы молитвы.

Там веры чистый луч потух:
Там жёны по базару ходят,
На перекрёстки шлют старух,
А те мужчин в харемы вводят,
И спит подкупленный евнух.

Но не таков Арзрум нагорный,
Многодорожный наш Арзрум:
Не спим мы в роскоши позорной,
Не черплем чашей непокорной
В вине разврат, огонь и шум.

Постимся мы: струёю трезвой
Одни фонтаны нас поят;
Толпой неистовой и резвой
Джигиты наши в бой летят.
Мы к жёнам, как орлы, ревнивы,
Харемы наши молчаливы,
Непроницаемы стоят.

Алла велик!
К нам из Стамбула
Пришёл гонимый янычар.
Тогда нас буря долу гнула,
И пал неслыханный удар.

От Рущука до старой Смирны,
От Трапезунда до Тульчи,
Скликая псов на праздник жирный,
Толпой ходили палачи;
Треща в объятиях пожаров,
Валились домы янычаров;
Окровавленные зубцы
Везде торчали; угли тлели;
На кольях, скорчась, мертвецы
Оцепенелые чернели.

Алла велик. Тогда султан
Был духом гнева обуян.


Пушкин. 17 октября 1830 года.

На иллюстрации: протесты в Стамбуле, 2025 год.

Этот призрачный век, его дали туманно-блестящие,
Воплотились в тебе, человеке из двух государств,
Утеряв свою суть, будто циньский дракон ставший ящером,
Ты с рожденья клинок, что острили на контрудар.

Но и то рубят чем, точно также мечтает о цельности,
Хочешь ветра степи, и нестись на коне в никуда,
Лишь движенье реально, простор как небесная лестница,
А в тебе пустота, свою суть ты вовне отдала.

А в тебе пустота - это значит, мир полон тобой,
И отныне ты вся - в этом поле, и ветре,и солнце,
Утеряв свою суть, обернулась богиней степной -
И отсутствие сути не нужно скрывать под притворством.

#soratnik От подписчика

Стихотворение посвящено Есико Кавасиме, знаковый для Китая личности периода интербеллума. Она была манчжурской принцессой из рода Айсинь Гьоро. В детском возрасте была увезена из Китая японским разведчиком Нанива Кавасимой, фамилию которого получила и которым воспитывалась. Японцы сделали на нее ставку как на человека, который позволит сплотить на стороне Японии маньчжурскую аристократию. В молодости Есико отличалась своей эксцентричностью и богемным образом жизни. Позднее работала на японскую разведку, по заданию вышла замуж за монгольского аристократа принца Ганжуржаба. Известна тем, что именно она склонила китайского императора Пу И согласиться на возрождение Манчжурии в виде государства Манчжоу Го. Возглавляла карательный отряд кавалерии численностью в 2 000 - 5 000 сабель. По официальной версии Китайской Народной Республики казнена в 1948 году в Пекине. Как и при ее жизни, довольно трудно отличить правду о ней от вымысла.

Прозрачный воздух чист и нежен
И хрупко-тонок, как стекло.
Предел снегами зарубежен.
Долину сжало гор крыло.

Легко повисла скал площадка
Над серебристой крутизной.
Не в небе ль черная заплатка? —
Орел парит косой луной.

А там внизу, по тихим склонам
Пасутся овцы у горы,
Как будто на сукне зеленом
Бильярда сгущены шары.

И звонче в свежести хрустальной
Грустит и искрится тоска —
И безутешный и печальный
Напев седого пастушка.

Владимир Иванович Нарбут. 1909 год.

Пусть люди думают, что я трамвая жду,
В конце концов, кому какое дело,
Что девушка сидит в шестом ряду
И равнодушно слушает "Отелло".

От желтой рампы люди сатанеют.
Кто может девушке напомнить там,
Что целый год ищу ее, за нею,
Как этот мавр, гоняясь по пятам.

Когда актеры позабыли роли
И — нет игры, осталась лишь душа,
Партер затих, закрыл глаза от боли
И оставался дальше, не дыша.

Как передать то содроганье зала,
Когда не вскрикнуть было бы нельзя.
Одна она с достоинством зевала,
Глазами вверх на занавес скользя.

Ей не понять Шекспира и меня!
Вот крылья смерть над сценой распростерла.
И, Кассио с дороги устраня,
Кровавый мавр берет жену за горло.

Сейчас в железы закуют его,
Простится он со славой генерала,
А девушка глядела на него
И ничего в игре не понимала.

Когда ж конец трагедии? Я снова
К дверям театра ждать ее иду.
И там стою до полчаса второго.
А люди думают, что я трамвая жду.

Н.П. Майоров. 1939 год.

Мчатся бешеные кони.
Хлещет бич. Вопят возницы.
Рвут и режут вражьи брони
Боевые колесницы.

Мертвых тел ложатся груды
Под копьем и булавою.
Кони ржут. Ревут верблюды.
Стрелы свищут над толпою.

Как Нергала изваянье,
Недвижим, на колеснице
В вихре воплей и стенанья
Скачет царь с мечом в деснице.

Он с улыбкой упоенья
Смотрит, взорами сверкая,
Как пред ним в разгар сраженья
Рыжих львов несется стая...

А.А.Кондратьев. 1905 год.

Карикатурист Борис Ефимов, из книги мемуаров «О временах и людях», 2008 год:

"…С утра засел за эскиз. Нарисовал и Эйзенхауэра на джипе во главе армады танков, орудий и самолетов. И рядом «простого американца». Потом задумался, как изобразить посмешнее мифическую «русскую опасность» («Надо бить смехом...»), и нарисовал стоящего возле своей юрты одинокого эскимоса, с крайним удивлением взирающего на приближающееся грозное воинство. Рядом с ним — крохотный эскимосик, держащий в руке популярное в ту пору эскимо — шоколадное мороженое на палочке. С тем же удивлением смотрят на Эйзенхауэра и его армию два медвежонка, олень, выглядывающий из полыньи морж и даже... пингвин, которые, как известно, в Арктике не водятся, но которого я нарисовал, чтобы подчеркнуть нелепость «русской опасности». Закончив все это, я сладко потянулся, полагая, что на сегодня с меня хватит, можно отдохнуть и пообедать…"

Утихни, ураган! Прибой, не грохочи,
Кидаясь в бешенстве на берег дикий!
Вы, демоны, ревущие в ночи,
Хотя на миг прервите ваши клики!

Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи,
Не наносите яростных ударов,
Замрите со склонённой головой
При звуках имени его: Макаров!

Его я славлю в час вражды слепой
Сквозь грозный рёв потопа и пожаров.
В морской пучине, там, где вал кипит,
Защитник Порт-Артура ныне спит.

О, солнце Севера! Как величаво
Сошло оно в крутой водоворот.
Пусть, как в пустыне, всё кругом замрёт,
Ему в молчаньи воздавая славу!

Вы слышите ль, как громкий клич без слов
Вселенную наполнил до краёв?
Но что в нём прозвучало? Жажда ль мести?
В час гибели? Иль безрассудный гнев,
Готовый мир взорвать с собою вместе,
Когда валы смыкались закипев,
Над кораблём, защитником отчизны?
О нет, великий дух и песня жизни!

Враг доблестный! Ты встретил свой конец,
Бесстрашно на посту командном стоя,
С Макаровым сравнив, почтут героя
Спустя века. Бессмертен твой венец!

И я, поэт, в Японии рождённый,
В стране твоих врагов, на дальнем берегу,
Я, горестною вестью потрясённый,
Сдержать порыва скорби не могу.

Вы, духи распри, до земли склонитесь!
Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи!
При имени Макарова молчи, О битва!
Сопричислен русский витязь
Великим полководцам всех времён,
Но смертью беспощадной он сражён.

Когда вдруг запылал от вспышек молний
Над Азией Восточной небосклон
И закипели в жёлтом море волны,
Когда у Порт-Артура корабли
В кольце врагов неравный бой вели,
Ты, болью за свою отчизну полный,
Пришёл на помощь. О, как ты могуч
Последний Солнца блеск меж чёрных туч!

Ты плыл вперёд с решимостью железной
В бой за Россию, доблестный моряк!
Высоко реял над ревущей бездной
На мачте гордый адмиральский стяг.

Но миг один - всё скрылось под волнами:
Победами прославленное знамя
И мощь, которой в мире равной нет:
Где их могила, кто нам даст ответ?

В тот страшный день с утра спустились тени
И Солнце спрятало свои лучи,
Заклокотало море в белой пене:
(Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи,
Все, как один, падите на колени,
Пускай сольёт сердца один порыв.)
Скрывалась в море неприметно мина.
И потопил внезапно страшный взрыв
Корабль, что нёс морского властелина.

Спокойно руки на груди скрестив,
Вперив свой взор в бездонную пучину,
Где в злобном торжестве кружился вал,
Исчез на веки славный адмирал.

Ах, океан судьбы и грозной бурей
Его волнующая злая смерть!
Лишь день вы бушевали в Порт-Артуре,
Но вечно будут помнить чёрный смерч.

Когда ж вас спросят с гневной укоризной,
Как смели вы такую жизнь отнять,
То перед светлым царством вечной жизни
Какой ответ вы будете держать?
Мгновенно все надежды и величье
Под вашим натиском погребены!
Ужель у вас нет никому отличья
И ничему живущему цены?
Всему конец! Бессчётными слезами
Истории омыты письмена,
Но снова льётся жгучая, как пламя,
На это имя слёз моих волна.

Неизгладимая зияет рана
В груди его, где жил могучий дух:
Скорбит весь мир, что свет его потух
В неведомых глубинах океана.

Но вечно ль смерть владыка - вот вопрос!
Что, если вместо бесконечной тризны
Из нашей скорби, наших жарких слёз
Взойдёт заря неистребимой жизни?
О, если б это, наконец, сбылось!

Мой друг Макаров! Ты сошёл в могилу,
Но в имени твоём, в моих стихах,
В бессмертной правде отыщу я силу,
Чтоб быть, как ты, в передовых бойцах.

Луна неясно светит и спокоен
Полночный час, во мрак вперил я взор.
Мне кажется, вон там, бесстрашный воин,
Ты отражаешь бешеный напор
Валов, кипящих яростью кровавой.

Твой гордый дух - бессмертия залог.
Да, умер ты, но умереть не мог.
Да, ты погиб, но победил со славой!
Утихни, ураган! Прибой молчи!

Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи,
Не наносите яростных ударов!
Замрите со склонённой головой!
Пусть в тишине мой голос огневой
Вас к скорби призовёт: погиб Макаров!
В морской пучине, там, где вал кипит,
Защитник Порт-Артура ныне спит.

Исикава Такубоку. 1905 год.
Перевод Веры Марковой.

Пророк

С тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.

Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.

Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром божьей пищи;

Завет предвечного храня,
Мне тварь покорна там земная;
И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя.

Когда же через шумный град
Я пробираюсь торопливо,
То старцы детям говорят
С улыбкою самолюбивой:

"Смотрите: вот пример для вас!
Он горд был, не ужился с нами:
Глупец, хотел уверить нас,
Что бог гласит его устами!

Смотрите ж, дети, на него:
Как он угрюм, и худ, и бледен!
Смотрите, как он наг и беден,
Как презирают все его!"

Лермонтов. 1841 год.

РЕЗОЛЮЦИЯ

Хорошо бы в море бросить
Всех, кто что-то проповедует.
Зачесать умело проседь,
Зачесать ее как следует.
Предоставить спор невежде,
Не вступая с ним в дискуссию.
И ухаживать, как прежде,
За какой-нибудь Марусею.

Не ходить встречать Мессию
И его не рекламировать.
Со слезою про Россию
Ничего не декламировать.
Не скулить о власти твердой
С жалким видом меланхолика.
И вообще, не шляться с мордой
Освежеванного кролика.

Но, избрав потверже сушу,
Все суметь, что юность ведает.
И взбодрить и плоть, и душу,
И взбодрить их так, как следует.
Предоставить спор невежде,
Не вести ни с кем дискуссию.
И... ухаживать, как прежде,
За какой-нибудь Марусею!

Дон Аминадо, 1920 год.

У графини де Петрушки
Был обычный фестиваль.
Был посланник фон Пампушки
С баронессой фон дер Шваль.

Был полковник Ерофейка,
Граф Авдотья, князь Свисток,
Грандюшесса Тимофейка
С дочкой, Дунькой-Ветерок.

Генерал Фома-Ерема,
Дюк Маруська, прэнс Шпана.
И была подруга дома,
Толстоевского жена.

После общей джигитовки,
С полонезом многих пар
Егермейстер де Смирновки
Внес кипящий самовар,

А потом большое блюдо
Из литого серебра,
Где лежала прямо грудой
Астраханская икра.

Съели. Выпили. Размякли.
Пригласили русский хор.
И зажгли из древней пакли
Свой березовый костер.

А наутро, в недрах бани
И под колокола звук,
После долгих возлияний
Паром парился грандюк...

И дюшесса Цикцикуцки,
В белом платье, как была,
Так на койке, на грандюцкой,
Растянулась и спала.

А свидетели пирушки,
Беллетристы разных стран,
Жизнь графини де Петрушки
Переделали в роман.

Дон Аминадо. 1934 г.

Идет, шумит нарядная,
Зеленая весна.
Лазурная, прохладная
Колышется волна.

Колышется, волнуется,
Играет серебром,
И весело целуется
С зеленым камышом.

И с белых лип и с клевера
Уж пчелы брали мед!
К пустыням мертвым севера
Весна от нас уйдет.

И небеса лазурные
Гремят хвалу весне...
Пусть будут грозы бурные, -
Не страшны грозы мне!

Лазурная, прохладная
Колышется волна;
Как девушка нарядная,
Стоит в саду весна.

А я благоуханную
Встречаю, как жених
Невесту, богом данную
В усладу дней земных!.

А.Н. Будищев. 1891 год.
На иллюстрации: Максимилиан Ленц, "Весна".