Был у нас в былые годы
Знаменитый генерал.
Я, ребенком, про походы
И про жизнь его читал.

Был русак - Россию нашу
Всей душою он любил.
Был солдат - ел щи да кашу,
Русский квас и водку пил;

На морозе обливался,
Спал на сене под плащом
И с артелью заливался
Перелетным соловьем.

Перед строем сам молитвы
Богородице читал.
Лев в сраженьи - после битвы,
Дома, петухом кричал.

Грозен был врагам отчизны,
Русским всем желал добра,
Прожил век без укоризны,
Победил свой век - ура!

И теперь, когда на битву
Русские полки идут,
Он за них творит молитву:
Про него они поют.

А когда отец России
Созовет своих детей -
Блещут копья боевые,
Блещут тысячи мечей.

И, любуяся сынами,
Царь им кажет путь к добру, -
Он парит над облаками
С рапортом дневным к Петру.

И читает рапорт славы,
Приосамясь, славы сын.
И заплачет - день Полтавы
Вспомнил русский исполин.

Он обнимется с героем,
Крикнут клич своим полкам -
И проходит строй за строем
Их полки по облакам.

И узнают внуков деды,
Вспомнят славу прежних лет -
И раздастся гимн победы
Богу славы и побед.

Иван Петрович Клюшников, 1839 год.

Как слепо люди ненавидят
И как случайно страстью дышат:
Имеют очи - и не видят,
Имеют уши - и не слышат!

Они не видят и не слышат,
Не верят знаменьям чудес,
И не для них звездами вышит
Ковер полуночных небес...

К земле прикованы судьбою,
Презревши твердь и божество,
Они идут земной тропою, -
Как будто ищут под собою
Могил для праха своего...

Как слепо люди ненавидят
И как случайно страстью дышат:
Имеют очи - и не видят,
Имеют уши - и не слышат!

Константин Льдов. 1890 год.

Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела.

Откровение 8:7

Дни проходят, годы мчатся
Той же скучной чередою,
А желанья-грезы бродят
В голове моей толпою.

То мне грезятся потоки
Чьей-то крови жаркой, алой,
Чьи-то стоны и проклятья,
Сабель блеск в резне удалой.

То мне хочется безумно
Жизнью бурной наслаждаться,
То хочу за мир страдать я,
Перед миром унижаться.

То хочу труда, мучений
Неизвестных, безысходных,
Вижу я себя в темнице
Между стен сырых, холодных.

Куприн, 1887 год.

На иллюстрации: Норман Роквелл. "Мальчик, читающий приключенческий роман".1924 год.

Смотрите, братия, чтобы кто не увлек вас философиею и пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу.

К колоссянам 2:8.

Хлоя старика седого
Захотела осмеять
И шепнула: «Я драгого
Под окошком буду ждать».

Вот уж ночь; через долину,
То за холмом, то в кустах,
Хлоя видит старичину
С длинной лестницей в руках.

Тихо крадется к окошку,
Ставит лестницу — и вмиг,
Протянув сухую ножку,
К милой полетел старик.

Близок к месту дорогому,
На щеке дрожит слеза.
Хлоя зеркало седому
Прямо сунула в глаза.

И любовник спотыкнулся,
Вниз со страха соскочил,
Побежал, не оглянулся
И забыл, зачем ходил.

Хлоя поутру спросила:
«Что же, милый, не бывал?
Уж не я ль тебя просила
И не ты ли обещал?»

Зубы в зубы ударяя,
Он со страхом отвечал:
«Домовой меня, родная,
У окна перепугал...»

Хоть не рад, но должно, деды,
Вас тихонько побранить!
Взгляньте в зеркало — вы седы,
Вам ли к девушкам ходить?

Дельвиг. 1814 год.

Я долго размышлял и долго был в сомненье,
Что есть ли на Землю от высоты смотренье;
Или по слепоте без ряду всё течет,
И промыслу с небес во всей вселенной нет.
Однако, посмотрев светил небесных стройность,
Земли, морей и рек доброту и пристойность,
Премену дней, ночей, явления луны,
Признал, что Божеской мы силой созданы.

Ломоносов. Конец мая или июнь 1761 года.

В пустом, сквозном чертоге сада
Иду, шумя сухой листвой:
Какая странная отрада
Былое попирать ногой!
Какая сладость все, что прежде
Ценил так мало, вспоминать!
Какая боль и грусть - в надежде
Еще одну весну узнать!

Бунин. 3 октября 1917 года.

На иллюстрации: Франц фон Штук. "Осенний вечер с всадником". 1893 год.

Стамбул гяуры нынче славят,
А завтра кованой пятой,
Как змия спящего, раздавят
И прочь пойдут — и так оставят.
Стамбул заснул перед бедой.

Стамбул отрёкся от пророка;
В нём правду древнего Востока
Лукавый Запад омрачил —
Стамбул для сладостей порока
Мольбе и сабле изменил.
Стамбул отвык от поту битвы
И пьёт вино в часы молитвы.

Там веры чистый луч потух:
Там жёны по базару ходят,
На перекрёстки шлют старух,
А те мужчин в харемы вводят,
И спит подкупленный евнух.

Но не таков Арзрум нагорный,
Многодорожный наш Арзрум:
Не спим мы в роскоши позорной,
Не черплем чашей непокорной
В вине разврат, огонь и шум.

Постимся мы: струёю трезвой
Одни фонтаны нас поят;
Толпой неистовой и резвой
Джигиты наши в бой летят.
Мы к жёнам, как орлы, ревнивы,
Харемы наши молчаливы,
Непроницаемы стоят.

Алла велик!
К нам из Стамбула
Пришёл гонимый янычар.
Тогда нас буря долу гнула,
И пал неслыханный удар.

От Рущука до старой Смирны,
От Трапезунда до Тульчи,
Скликая псов на праздник жирный,
Толпой ходили палачи;
Треща в объятиях пожаров,
Валились домы янычаров;
Окровавленные зубцы
Везде торчали; угли тлели;
На кольях, скорчась, мертвецы
Оцепенелые чернели.

Алла велик. Тогда султан
Был духом гнева обуян.


Пушкин. 17 октября 1830 года.

На иллюстрации: протесты в Стамбуле, 2025 год.

Этот призрачный век, его дали туманно-блестящие,
Воплотились в тебе, человеке из двух государств,
Утеряв свою суть, будто циньский дракон ставший ящером,
Ты с рожденья клинок, что острили на контрудар.

Но и то рубят чем, точно также мечтает о цельности,
Хочешь ветра степи, и нестись на коне в никуда,
Лишь движенье реально, простор как небесная лестница,
А в тебе пустота, свою суть ты вовне отдала.

А в тебе пустота - это значит, мир полон тобой,
И отныне ты вся - в этом поле, и ветре,и солнце,
Утеряв свою суть, обернулась богиней степной -
И отсутствие сути не нужно скрывать под притворством.

#soratnik От подписчика

Стихотворение посвящено Есико Кавасиме, знаковый для Китая личности периода интербеллума. Она была манчжурской принцессой из рода Айсинь Гьоро. В детском возрасте была увезена из Китая японским разведчиком Нанива Кавасимой, фамилию которого получила и которым воспитывалась. Японцы сделали на нее ставку как на человека, который позволит сплотить на стороне Японии маньчжурскую аристократию. В молодости Есико отличалась своей эксцентричностью и богемным образом жизни. Позднее работала на японскую разведку, по заданию вышла замуж за монгольского аристократа принца Ганжуржаба. Известна тем, что именно она склонила китайского императора Пу И согласиться на возрождение Манчжурии в виде государства Манчжоу Го. Возглавляла карательный отряд кавалерии численностью в 2 000 - 5 000 сабель. По официальной версии Китайской Народной Республики казнена в 1948 году в Пекине. Как и при ее жизни, довольно трудно отличить правду о ней от вымысла.

Прозрачный воздух чист и нежен
И хрупко-тонок, как стекло.
Предел снегами зарубежен.
Долину сжало гор крыло.

Легко повисла скал площадка
Над серебристой крутизной.
Не в небе ль черная заплатка? —
Орел парит косой луной.

А там внизу, по тихим склонам
Пасутся овцы у горы,
Как будто на сукне зеленом
Бильярда сгущены шары.

И звонче в свежести хрустальной
Грустит и искрится тоска —
И безутешный и печальный
Напев седого пастушка.

Владимир Иванович Нарбут. 1909 год.

Пусть люди думают, что я трамвая жду,
В конце концов, кому какое дело,
Что девушка сидит в шестом ряду
И равнодушно слушает "Отелло".

От желтой рампы люди сатанеют.
Кто может девушке напомнить там,
Что целый год ищу ее, за нею,
Как этот мавр, гоняясь по пятам.

Когда актеры позабыли роли
И — нет игры, осталась лишь душа,
Партер затих, закрыл глаза от боли
И оставался дальше, не дыша.

Как передать то содроганье зала,
Когда не вскрикнуть было бы нельзя.
Одна она с достоинством зевала,
Глазами вверх на занавес скользя.

Ей не понять Шекспира и меня!
Вот крылья смерть над сценой распростерла.
И, Кассио с дороги устраня,
Кровавый мавр берет жену за горло.

Сейчас в железы закуют его,
Простится он со славой генерала,
А девушка глядела на него
И ничего в игре не понимала.

Когда ж конец трагедии? Я снова
К дверям театра ждать ее иду.
И там стою до полчаса второго.
А люди думают, что я трамвая жду.

Н.П. Майоров. 1939 год.