Мельник
На ослике
Ехал
Верхом.
Мальчик
За мельником
Плелся
Пешком.
— Глянь-ка, —
Толкует
Досужий народ,
Дедушка
Едет,
А мальчик
Идет!
Где это
Видано?
Где это
Слыхано? —
Дедушка
Едет,
А мальчик
Идет!
—
Дедушка
Быстро
Слезает
С седла,
Внука
Сажает
Верхом
На осла.
— Ишь ты! —
Вдогонку
Кричит
Пешеход. —
Маленький
Едет,
А старый
Идет!
Где это
Видано?
Где это
Слыхано? —
Маленький
Едет,
А старый
Идет!
—
Мельник
И мальчик
Садятся
Вдвоем —
Оба
На ослике
Едут
Верхом.
— Фу ты!
Смеется
Другой
Пешеход. —
Деда
И внука
Скотина
Везет!
Где это
Видано?
Где это
Слыхано?
Деда
И внука
Скотина
Везет!
—
Дедушка
С внуком
Плетутся
Пешком,
Ослик
На дедушке
Едет
Верхом.
— Тьфу ты! —
Хохочет
Народ у ворот. —
Старый
Осел
Молодого
Везет!
Где это
Видано?
Где это
Слыхано? —
Старый
Осел
Молодого
Везет!
Маршак. 1930 год.
На ослике
Ехал
Верхом.
Мальчик
За мельником
Плелся
Пешком.
— Глянь-ка, —
Толкует
Досужий народ,
Дедушка
Едет,
А мальчик
Идет!
Где это
Видано?
Где это
Слыхано? —
Дедушка
Едет,
А мальчик
Идет!
—
Дедушка
Быстро
Слезает
С седла,
Внука
Сажает
Верхом
На осла.
— Ишь ты! —
Вдогонку
Кричит
Пешеход. —
Маленький
Едет,
А старый
Идет!
Где это
Видано?
Где это
Слыхано? —
Маленький
Едет,
А старый
Идет!
—
Мельник
И мальчик
Садятся
Вдвоем —
Оба
На ослике
Едут
Верхом.
— Фу ты!
Смеется
Другой
Пешеход. —
Деда
И внука
Скотина
Везет!
Где это
Видано?
Где это
Слыхано?
Деда
И внука
Скотина
Везет!
—
Дедушка
С внуком
Плетутся
Пешком,
Ослик
На дедушке
Едет
Верхом.
— Тьфу ты! —
Хохочет
Народ у ворот. —
Старый
Осел
Молодого
Везет!
Где это
Видано?
Где это
Слыхано? —
Старый
Осел
Молодого
Везет!
Маршак. 1930 год.
❤🔥15🕊7
Аллегретто
Из газет: в число профессоров "Школы фашизма" записался и В.В. Шульгин.
Ты не пей простого пива,
А ты пей вино Киянти,
Фашьо Россико эввива,
Фашьо Россико аванти!
По неведомой причине
На язык родных "осини"
Перекладывает ныне
Базилико Шульгинини,
Наше гранде монаркхиста,
Манифесто дель фашиста!
Гавдеамус, что Fie скисла,
Наша слава, браво-браво!..
Ерундиссимо для смысла,
Но фортиссимо направо!
Приготовься, мужикато,
Не раскачиваясь сдуру,
Сделать легкое скакато
Ух! и прямо в диктатуру!
В полной форме и при шпоре
Будет грозен вроде тучи
Этот самый диттаторе,
Этот самый русский дуче.
Уж как сядет он с разбега
На затылок твой крестьянский -
Пропадай моя телега...
Говоря по-итальянски!
Станет дути, станет гнути,
Разминать тебе все части,
И покажет тутти-футти,
Тутти-футти твердой власти!
Но елико деревянный
Шаток русский Капитолий,
То, от власти фортепьяный,
Упадет он с антресолей...
И тогда, о, мужикато,
Пейзанино бородато,
Вспомни: есть еще береза,
Тонкоствольна, грандиоза!
Сей породою древесной,
Как гласит о том легенда,
Надо действовать отвесно,
Надо действовать крещендо,
А окончив, молвить: встаньте,
Встаньте, дуче, и - аванти!..
Дон Аминадо. 1927 год.
Из газет: в число профессоров "Школы фашизма" записался и В.В. Шульгин.
Ты не пей простого пива,
А ты пей вино Киянти,
Фашьо Россико эввива,
Фашьо Россико аванти!
По неведомой причине
На язык родных "осини"
Перекладывает ныне
Базилико Шульгинини,
Наше гранде монаркхиста,
Манифесто дель фашиста!
Гавдеамус, что Fie скисла,
Наша слава, браво-браво!..
Ерундиссимо для смысла,
Но фортиссимо направо!
Приготовься, мужикато,
Не раскачиваясь сдуру,
Сделать легкое скакато
Ух! и прямо в диктатуру!
В полной форме и при шпоре
Будет грозен вроде тучи
Этот самый диттаторе,
Этот самый русский дуче.
Уж как сядет он с разбега
На затылок твой крестьянский -
Пропадай моя телега...
Говоря по-итальянски!
Станет дути, станет гнути,
Разминать тебе все части,
И покажет тутти-футти,
Тутти-футти твердой власти!
Но елико деревянный
Шаток русский Капитолий,
То, от власти фортепьяный,
Упадет он с антресолей...
И тогда, о, мужикато,
Пейзанино бородато,
Вспомни: есть еще береза,
Тонкоствольна, грандиоза!
Сей породою древесной,
Как гласит о том легенда,
Надо действовать отвесно,
Надо действовать крещендо,
А окончив, молвить: встаньте,
Встаньте, дуче, и - аванти!..
Дон Аминадо. 1927 год.
38
Был у нас в былые годы
Знаменитый генерал.
Я, ребенком, про походы
И про жизнь его читал.
Был русак - Россию нашу
Всей душою он любил.
Был солдат - ел щи да кашу,
Русский квас и водку пил;
На морозе обливался,
Спал на сене под плащом
И с артелью заливался
Перелетным соловьем.
Перед строем сам молитвы
Богородице читал.
Лев в сраженьи - после битвы,
Дома, петухом кричал.
Грозен был врагам отчизны,
Русским всем желал добра,
Прожил век без укоризны,
Победил свой век - ура!
И теперь, когда на битву
Русские полки идут,
Он за них творит молитву:
Про него они поют.
А когда отец России
Созовет своих детей -
Блещут копья боевые,
Блещут тысячи мечей.
И, любуяся сынами,
Царь им кажет путь к добру, -
Он парит над облаками
С рапортом дневным к Петру.
И читает рапорт славы,
Приосамясь, славы сын.
И заплачет - день Полтавы
Вспомнил русский исполин.
Он обнимется с героем,
Крикнут клич своим полкам -
И проходит строй за строем
Их полки по облакам.
И узнают внуков деды,
Вспомнят славу прежних лет -
И раздастся гимн победы
Богу славы и побед.
Иван Петрович Клюшников, 1839 год.
Знаменитый генерал.
Я, ребенком, про походы
И про жизнь его читал.
Был русак - Россию нашу
Всей душою он любил.
Был солдат - ел щи да кашу,
Русский квас и водку пил;
На морозе обливался,
Спал на сене под плащом
И с артелью заливался
Перелетным соловьем.
Перед строем сам молитвы
Богородице читал.
Лев в сраженьи - после битвы,
Дома, петухом кричал.
Грозен был врагам отчизны,
Русским всем желал добра,
Прожил век без укоризны,
Победил свой век - ура!
И теперь, когда на битву
Русские полки идут,
Он за них творит молитву:
Про него они поют.
А когда отец России
Созовет своих детей -
Блещут копья боевые,
Блещут тысячи мечей.
И, любуяся сынами,
Царь им кажет путь к добру, -
Он парит над облаками
С рапортом дневным к Петру.
И читает рапорт славы,
Приосамясь, славы сын.
И заплачет - день Полтавы
Вспомнил русский исполин.
Он обнимется с героем,
Крикнут клич своим полкам -
И проходит строй за строем
Их полки по облакам.
И узнают внуков деды,
Вспомнят славу прежних лет -
И раздастся гимн победы
Богу славы и побед.
Иван Петрович Клюшников, 1839 год.
Как слепо люди ненавидят
И как случайно страстью дышат:
Имеют очи - и не видят,
Имеют уши - и не слышат!
Они не видят и не слышат,
Не верят знаменьям чудес,
И не для них звездами вышит
Ковер полуночных небес...
К земле прикованы судьбою,
Презревши твердь и божество,
Они идут земной тропою, -
Как будто ищут под собою
Могил для праха своего...
Как слепо люди ненавидят
И как случайно страстью дышат:
Имеют очи - и не видят,
Имеют уши - и не слышат!
Константин Льдов. 1890 год.
И как случайно страстью дышат:
Имеют очи - и не видят,
Имеют уши - и не слышат!
Они не видят и не слышат,
Не верят знаменьям чудес,
И не для них звездами вышит
Ковер полуночных небес...
К земле прикованы судьбою,
Презревши твердь и божество,
Они идут земной тропою, -
Как будто ищут под собою
Могил для праха своего...
Как слепо люди ненавидят
И как случайно страстью дышат:
Имеют очи - и не видят,
Имеют уши - и не слышат!
Константин Льдов. 1890 год.
Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела.
Откровение 8:7
Откровение 8:7
🫡20
Дни проходят, годы мчатся
Той же скучной чередою,
А желанья-грезы бродят
В голове моей толпою.
То мне грезятся потоки
Чьей-то крови жаркой, алой,
Чьи-то стоны и проклятья,
Сабель блеск в резне удалой.
То мне хочется безумно
Жизнью бурной наслаждаться,
То хочу за мир страдать я,
Перед миром унижаться.
То хочу труда, мучений
Неизвестных, безысходных,
Вижу я себя в темнице
Между стен сырых, холодных.
Куприн, 1887 год.
На иллюстрации: Норман Роквелл. "Мальчик, читающий приключенческий роман".1924 год.
Той же скучной чередою,
А желанья-грезы бродят
В голове моей толпою.
То мне грезятся потоки
Чьей-то крови жаркой, алой,
Чьи-то стоны и проклятья,
Сабель блеск в резне удалой.
То мне хочется безумно
Жизнью бурной наслаждаться,
То хочу за мир страдать я,
Перед миром унижаться.
То хочу труда, мучений
Неизвестных, безысходных,
Вижу я себя в темнице
Между стен сырых, холодных.
Куприн, 1887 год.
На иллюстрации: Норман Роквелл. "Мальчик, читающий приключенческий роман".1924 год.
❤🔥28🕊3
Хлоя старика седого
Захотела осмеять
И шепнула: «Я драгого
Под окошком буду ждать».
Вот уж ночь; через долину,
То за холмом, то в кустах,
Хлоя видит старичину
С длинной лестницей в руках.
Тихо крадется к окошку,
Ставит лестницу — и вмиг,
Протянув сухую ножку,
К милой полетел старик.
Близок к месту дорогому,
На щеке дрожит слеза.
Хлоя зеркало седому
Прямо сунула в глаза.
И любовник спотыкнулся,
Вниз со страха соскочил,
Побежал, не оглянулся
И забыл, зачем ходил.
Хлоя поутру спросила:
«Что же, милый, не бывал?
Уж не я ль тебя просила
И не ты ли обещал?»
Зубы в зубы ударяя,
Он со страхом отвечал:
«Домовой меня, родная,
У окна перепугал...»
Хоть не рад, но должно, деды,
Вас тихонько побранить!
Взгляньте в зеркало — вы седы,
Вам ли к девушкам ходить?
Дельвиг. 1814 год.
Захотела осмеять
И шепнула: «Я драгого
Под окошком буду ждать».
Вот уж ночь; через долину,
То за холмом, то в кустах,
Хлоя видит старичину
С длинной лестницей в руках.
Тихо крадется к окошку,
Ставит лестницу — и вмиг,
Протянув сухую ножку,
К милой полетел старик.
Близок к месту дорогому,
На щеке дрожит слеза.
Хлоя зеркало седому
Прямо сунула в глаза.
И любовник спотыкнулся,
Вниз со страха соскочил,
Побежал, не оглянулся
И забыл, зачем ходил.
Хлоя поутру спросила:
«Что же, милый, не бывал?
Уж не я ль тебя просила
И не ты ли обещал?»
Зубы в зубы ударяя,
Он со страхом отвечал:
«Домовой меня, родная,
У окна перепугал...»
Хоть не рад, но должно, деды,
Вас тихонько побранить!
Взгляньте в зеркало — вы седы,
Вам ли к девушкам ходить?
Дельвиг. 1814 год.
Я долго размышлял и долго был в сомненье,
Что есть ли на Землю от высоты смотренье;
Или по слепоте без ряду всё течет,
И промыслу с небес во всей вселенной нет.
Однако, посмотрев светил небесных стройность,
Земли, морей и рек доброту и пристойность,
Премену дней, ночей, явления луны,
Признал, что Божеской мы силой созданы.
Ломоносов. Конец мая или июнь 1761 года.
Что есть ли на Землю от высоты смотренье;
Или по слепоте без ряду всё течет,
И промыслу с небес во всей вселенной нет.
Однако, посмотрев светил небесных стройность,
Земли, морей и рек доброту и пристойность,
Премену дней, ночей, явления луны,
Признал, что Божеской мы силой созданы.
Ломоносов. Конец мая или июнь 1761 года.
В пустом, сквозном чертоге сада
Иду, шумя сухой листвой:
Какая странная отрада
Былое попирать ногой!
Какая сладость все, что прежде
Ценил так мало, вспоминать!
Какая боль и грусть - в надежде
Еще одну весну узнать!
Бунин. 3 октября 1917 года.
На иллюстрации: Франц фон Штук. "Осенний вечер с всадником". 1893 год.
Иду, шумя сухой листвой:
Какая странная отрада
Былое попирать ногой!
Какая сладость все, что прежде
Ценил так мало, вспоминать!
Какая боль и грусть - в надежде
Еще одну весну узнать!
Бунин. 3 октября 1917 года.
На иллюстрации: Франц фон Штук. "Осенний вечер с всадником". 1893 год.
Стамбул гяуры нынче славят,
А завтра кованой пятой,
Как змия спящего, раздавят
И прочь пойдут — и так оставят.
Стамбул заснул перед бедой.
Стамбул отрёкся от пророка;
В нём правду древнего Востока
Лукавый Запад омрачил —
Стамбул для сладостей порока
Мольбе и сабле изменил.
Стамбул отвык от поту битвы
И пьёт вино в часы молитвы.
Там веры чистый луч потух:
Там жёны по базару ходят,
На перекрёстки шлют старух,
А те мужчин в харемы вводят,
И спит подкупленный евнух.
Но не таков Арзрум нагорный,
Многодорожный наш Арзрум:
Не спим мы в роскоши позорной,
Не черплем чашей непокорной
В вине разврат, огонь и шум.
Постимся мы: струёю трезвой
Одни фонтаны нас поят;
Толпой неистовой и резвой
Джигиты наши в бой летят.
Мы к жёнам, как орлы, ревнивы,
Харемы наши молчаливы,
Непроницаемы стоят.
Алла велик!
К нам из Стамбула
Пришёл гонимый янычар.
Тогда нас буря долу гнула,
И пал неслыханный удар.
От Рущука до старой Смирны,
От Трапезунда до Тульчи,
Скликая псов на праздник жирный,
Толпой ходили палачи;
Треща в объятиях пожаров,
Валились домы янычаров;
Окровавленные зубцы
Везде торчали; угли тлели;
На кольях, скорчась, мертвецы
Оцепенелые чернели.
Алла велик. Тогда султан
Был духом гнева обуян.
Пушкин. 17 октября 1830 года.
На иллюстрации: протесты в Стамбуле, 2025 год.
А завтра кованой пятой,
Как змия спящего, раздавят
И прочь пойдут — и так оставят.
Стамбул заснул перед бедой.
Стамбул отрёкся от пророка;
В нём правду древнего Востока
Лукавый Запад омрачил —
Стамбул для сладостей порока
Мольбе и сабле изменил.
Стамбул отвык от поту битвы
И пьёт вино в часы молитвы.
Там веры чистый луч потух:
Там жёны по базару ходят,
На перекрёстки шлют старух,
А те мужчин в харемы вводят,
И спит подкупленный евнух.
Но не таков Арзрум нагорный,
Многодорожный наш Арзрум:
Не спим мы в роскоши позорной,
Не черплем чашей непокорной
В вине разврат, огонь и шум.
Постимся мы: струёю трезвой
Одни фонтаны нас поят;
Толпой неистовой и резвой
Джигиты наши в бой летят.
Мы к жёнам, как орлы, ревнивы,
Харемы наши молчаливы,
Непроницаемы стоят.
Алла велик!
К нам из Стамбула
Пришёл гонимый янычар.
Тогда нас буря долу гнула,
И пал неслыханный удар.
От Рущука до старой Смирны,
От Трапезунда до Тульчи,
Скликая псов на праздник жирный,
Толпой ходили палачи;
Треща в объятиях пожаров,
Валились домы янычаров;
Окровавленные зубцы
Везде торчали; угли тлели;
На кольях, скорчась, мертвецы
Оцепенелые чернели.
Алла велик. Тогда султан
Был духом гнева обуян.
Пушкин. 17 октября 1830 года.
На иллюстрации: протесты в Стамбуле, 2025 год.
Этот призрачный век, его дали туманно-блестящие,
Воплотились в тебе, человеке из двух государств,
Утеряв свою суть, будто циньский дракон ставший ящером,
Ты с рожденья клинок, что острили на контрудар.
Но и то рубят чем, точно также мечтает о цельности,
Хочешь ветра степи, и нестись на коне в никуда,
Лишь движенье реально, простор как небесная лестница,
А в тебе пустота, свою суть ты вовне отдала.
А в тебе пустота - это значит, мир полон тобой,
И отныне ты вся - в этом поле, и ветре,и солнце,
Утеряв свою суть, обернулась богиней степной -
И отсутствие сути не нужно скрывать под притворством.
#soratnik От подписчика
Стихотворение посвящено Есико Кавасиме, знаковый для Китая личности периода интербеллума. Она была манчжурской принцессой из рода Айсинь Гьоро. В детском возрасте была увезена из Китая японским разведчиком Нанива Кавасимой, фамилию которого получила и которым воспитывалась. Японцы сделали на нее ставку как на человека, который позволит сплотить на стороне Японии маньчжурскую аристократию. В молодости Есико отличалась своей эксцентричностью и богемным образом жизни. Позднее работала на японскую разведку, по заданию вышла замуж за монгольского аристократа принца Ганжуржаба. Известна тем, что именно она склонила китайского императора Пу И согласиться на возрождение Манчжурии в виде государства Манчжоу Го. Возглавляла карательный отряд кавалерии численностью в 2 000 - 5 000 сабель. По официальной версии Китайской Народной Республики казнена в 1948 году в Пекине. Как и при ее жизни, довольно трудно отличить правду о ней от вымысла.
Воплотились в тебе, человеке из двух государств,
Утеряв свою суть, будто циньский дракон ставший ящером,
Ты с рожденья клинок, что острили на контрудар.
Но и то рубят чем, точно также мечтает о цельности,
Хочешь ветра степи, и нестись на коне в никуда,
Лишь движенье реально, простор как небесная лестница,
А в тебе пустота, свою суть ты вовне отдала.
А в тебе пустота - это значит, мир полон тобой,
И отныне ты вся - в этом поле, и ветре,и солнце,
Утеряв свою суть, обернулась богиней степной -
И отсутствие сути не нужно скрывать под притворством.
#soratnik От подписчика
Стихотворение посвящено Есико Кавасиме, знаковый для Китая личности периода интербеллума. Она была манчжурской принцессой из рода Айсинь Гьоро. В детском возрасте была увезена из Китая японским разведчиком Нанива Кавасимой, фамилию которого получила и которым воспитывалась. Японцы сделали на нее ставку как на человека, который позволит сплотить на стороне Японии маньчжурскую аристократию. В молодости Есико отличалась своей эксцентричностью и богемным образом жизни. Позднее работала на японскую разведку, по заданию вышла замуж за монгольского аристократа принца Ганжуржаба. Известна тем, что именно она склонила китайского императора Пу И согласиться на возрождение Манчжурии в виде государства Манчжоу Го. Возглавляла карательный отряд кавалерии численностью в 2 000 - 5 000 сабель. По официальной версии Китайской Народной Республики казнена в 1948 году в Пекине. Как и при ее жизни, довольно трудно отличить правду о ней от вымысла.