Пока Пространство и время, крутясь, ставят звездный балет,
Слезы отживших истин серебряный сеют свет.
И башни сверкают как прежде, храня наш Большой канал,
Никто в отражении надежды не ищет забытый сигнал.
Народа уставшего мысль и плоть сгинула без следа,
Хрустальные слезы былых богов вдаль унесла вода.
И в сердце Марса не стало сил, и хладен простор небес,
И воздух недвижимый пророчит смерть, тем, кто ещё не исчез...
Но Шпили и Башни в честь Красоты слагают свой мадригал,
Придут времена, и вернется она, сюда, на Большой канал!

Роберт Хайнлайн. "Большой канал". Из рассказа "Зелёные холмы Земли", 1947 год.

В путь, сыновья великой Терры.
Могучий двигатель ревет.
Отринув страх, не зная меры,
Вперед и ввысь! И вновь - вперед!

Мы на гнилой Венере пухли,
Где тошнотворен каждый вздох,
Где падалью смердели джунгли
И гибелью сочился мох.

Пылинку в небе отыскали,
В науку след свой занесли.
Вернуться бы к людским жилищам
На ласковых холмах Земли...

Но в небесах полно работы
И ждут, и манят нас они.
Готовность! Старт! И пропасть взлета!
Внизу - увядшие огни.

А под последнюю посадку,
Судьба, мне шарик мой верни.
Дай приласкать усталым взглядом
Зеленые холмы Земли.

Роберт Хайнлайн. "Зелёные холмы Земли". Из одноимённого рассказа, 1947 год.

От сумерек и до рассвета с давних пор,
Когда границы между сном и явью тонки,
Проводит юноша, усталый вперив взор
В жаровни, колбы и сосуд для перегонки.

Он знает: как судьба маячит вдалеке,
Так золото-Протей негаданно, как случай,
Что есть оно в стреле, и в луке, и в руке,
Как пыль его таит, так и песок зыбучий.

И чудится ему, как грязь или звезда
Подскажут ключ от сокровенного секрета,
Истаяв друг во друге: сущее – вода,
Как полагал Фалес, философ из Милета.

Иным видением объят он: соразмерно
Во всём присутствует Господь – изрёк Барух.
От точности его захватывает дух
И от глубин – пронзительней Аверно.

Едва забрезжила вдали полоска света,
И стали меркнуть гаснущей звезды края,
Алхимика влечёт загадка бытия,
И ей подвластные металлы и планеты.

Но лишь нащупает он тайное сцепленье,
И золото, залог бессмертия, сверкнёт,
Господь, алхимии не чуждый, всё сотрёт
В небытие, в ничто, в горсть праха и забвенье.

Хорхе Луис Борхес, перевод Всеволода Багно.

На иллюстрации: Джеймс Несмит. «Алхимик», 1848 год.

Так высылайте к нам, витии,
Своих озлобленных сынов:
Есть место им в полях России,
Среди нечуждых им гробов.

А.С. Пушкин, 1831 г. Отрывок из оды "Клеветникам России".

Кто не знает Вдовы из Виндзора,
Коронованной старой Вдовы?
Флот у ней на волне, миллионы в казне,
Грош из них получаете вы
(Сброд мой милый! Наемные львы!).

На крупах коней Вдовьи клейма,
Вдовий герб на аптечке любой.
Строгий Вдовий указ, словно вихрь, гонит нас
На парад, на ученья и в бой
(Сброд мой милый! На бойню, не в бой!).

Так выпьем за Вдовье здоровье,
За пушки и боезапас,
За людей и коней, сколько есть их у ней,
У Вдовы, опекающей нас
(Сброд мой милый! Скликающей вас!)!

Просторно Вдове из Виндзора,
Полмира считают за ней.
И весь мир целиком добывая штыком,
Мы мостим ей ковер из костей
(Сброд мой милый! Из ваших костей!).

Не зарься на Вдовьи лабазы,
Перечить Вдове не берись.
По углам, по щелям впору лезть королям,
Если только Вдова скажет: «Брысь!»
(Сброд мой милый! Вас шлют с этим «брысь!»).

Мы истинно Дети Вдовицы!
От тропиков до полюсов
Нашей ложи размах. На штыках и клинках
Ритуал отбряцаем и зов
(Сброд мой милый! Ответ-то каков?)

Не суйся к Вдове из Виндзора,
Исчезни, покуда ты цел!
Мы, охрана ее, по команде «В ружье!»
Разом словим тебя на прицел
(Сброд мой милый! А кто из вас цел?)

Возьмись, как Давид-псалмопевец
За крылья зари — и всех благ!
Всюду встретят тебя ее горны, трубя,
И ее трижды латанный флаг
(Сброд мой милый! Равненье на флаг!)!

Так выпьем за Вдовьих сироток,
Что в строй по сигналу встают,
За их красный наряд, за их скорый возврат
В край родной и в домашний уют
(Сброд мой милый! Вас прежде убьют!)!

Киплинг.

Павел Александрович Сведомский. "Фульвия с головой Цицерона". 1880-е.

Ты просвещением свой разум осветил,
Ты правды чистый лик увидел,
И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел.

Когда безмолвная Варшава поднялась,
И ярым бунтом опьянела,
И смертная борьба меж нами началась,
При клике «Польска не згинела!» —

Ты руки потирал от наших неудач,
С лукавым смехом слушал вести,
Когда разбитые полки бежали вскачь,
И гибло знамя нашей чести.

Когда Варшавы бунт раздавленный лежал,
Во прахе, пламени и дыме,
Поникнул ты главой и горько возрыдал,
Как жид о Иерусалиме.

А.С.Пушкин. 1836 год.

У бурмистра Власа бабушка Ненила
Починить избенку лесу попросила.
Отвечал: нет лесу, и не жди — не будет!
«Вот приедет барин — барин нас рассудит,
Барин сам увидит, что плоха избушка,
И велит дать лесу», — думает старушка.

Кто-то по соседству, лихоимец жадный,
У крестьян землицы косячок изрядный
Оттягал, отрезал плутовским манером.
«Вот приедет барин: будет землемерам! —
Думают крестьяне. — Скажет барин слово —
И землицу нашу отдадут нам снова».

Полюбил Наташу хлебопашец вольный,
Да перечит девке немец сердобольный,
Главный управитель. «Погодим, Игнаша,
Вот приедет барин!» — говорит Наташа.
Малые, большие — дело чуть за спором —
«Вот приедет барин!» — повторяют хором...

Умерла Ненила; на чужой землице
У соседа-плута — урожай сторицей;
Прежние парнишки ходят бородаты;
Хлебопашец вольный угодил в солдаты,
И сама Наташа свадьбой уж не бредит...
Барина всё нету... барин всё не едет!

Наконец однажды середи дороги
Шестернею цугом показались дроги:
На дрогах высоких гроб стоит дубовый,
А в гробу-то барин; а за гробом — новый.
Старого отпели, новый слезы вытер,
Сел в свою карету — и уехал в Питер.

Некрасов. 2 сентября 1855 года.

Единственное различие, которое я когда-либо находил между руководством демократов и руководством республиканцев, заключается в том, что одно из них сдирает с вас кожу от лодыжки и выше, а другое - от уха и ниже.

Хьюи Лонг

Воистину мы можем судить о стиле и наклонностях цивилизации по ее отношению к собакам и котам. Вот горделивый Египет, где фараон был фараоном, и несравненные пирамиды воздвигались по воле человека, что мечтал о них, склоняясь пред котом, и храмы Бубастиса строились в честь их богини. В имперском Риме яркий и грациозный леопард украшал собой большинство домов знати, праздно возлежа в атриуме на золотой цепи; а после эпохи Антонинов и обычный кот был вывезен из Египта и холим и лелеем как редкостная драгоценность. Так было с просвещенными и властными народами.

Гаврила Филиппович Любодел

Однажды Николай I совершенно внезапно появился в Пулковской обсерватории. Вместе с ним вошло множество придворных и генералов, усыпанных орденами.

Директор обсерватории, академик В.Я. Струве, настолько растерялся, что непроизвольным первым его движением было то, что он отступил и спрятался за телескоп.

- Что же это он? - удивился царь, обращаясь к свите.

А.С. Меншиков тут же ответил:

- Ваше Величество, он испугался, увидев такую огромную россыпь звезд не на своих местах.

После окончания военно-инженерного училища, 22-летний Фёдор Михайлович Достоевский получил должность в отделе Петербургского инженерного корпуса.

Однако долго он там не продержался. Мечтая стать писателем, разгадывающим тайны человеческой души, юноша работал спустя рукава и однажды представил проект крепости без ворот. Рисунок этот, на беду Достоевского, увидел император Николай I, который спросил:

«Какой идиот это нарисовал?».

Так закончилась карьера Достоевского-чертежника.

Письмо 9-летнего Николая Первого.

«Прелюбезный Николай Исаевич! Простите мне что я дурно учился, буду стараться вам делать удовольствие моими будущими уроками и этим письмом.»

Ваш все-покорнейшей слуга Николай Романов.

На земле—война... А в тучах
Три валькирии летучих
День и ночь поют над ней.
Взмылив облачных коней:

«Власти — спорят, люди — страждут.
Короли господства жаждут.
Власть — первейшее из благ.
Добродетель — в звоне шпаг.

Хэй, несчастные, поверьте:
Не спасёт броня от смерти.
Пал герой, глаза смежив.
Лучший мёртв, а худший — жив.

Флаги. Арки. Стол накрытый.
Завтра явится со свитой
Тот, кто лучших одолел
И на всех ярмо надел.

Вот въезжает триумфатор.
Бургомистр или сенатор
Подлецу своей рукой
Ключ подносят городской.

Хэй! Венцы, гирлянды, лавры!
Пушки бьют, гремят литавры.
Колокольный звон с утра.
Чернь беснуется: «Ура!»

Дамы нежные с балкона
Сыплют розы восхищённо.
И, уже высокочтим,
Новый князь кивает им».

Генрих Гейне, перевод Л. Гинзбурга

Шла по городу кошка,
Медленно, по проспекту,
Грациозно ступала,
Гордо вокруг смотрела.
Люди шептали: "Кошка!
Вы посмотрите - кошка!
Надо же, ну и чудо!",
Долго ей вслед глядели,
И восхищённо вздыхали,
А пожилой профессор
Снял аккуратно шляпу
И поклонился кошке.

Солнце слепило окна,
Солнце дробилось в лужах,
Шла, прищурившись, кошка,
Королева проспекта -

Выжившая в блокаду.

Татьяна Луговская. Из сборника "Питерские рассказки".