Прощай, красавица моя.
Я пью твое здоровье.
Надоедать не стану я
Тебе своей любовью.

Прощай, прости! Перенести
Сумею я разлуку.
А ты смекни да разочти,
Кому отдашь ты руку.

Ты говоришь:
— Вступать мне в брак
Покуда неохота.
А я скажу:
— Я не дурак,
И ждать мне нет расчета.

Я знаю, ждет твоя родня
Кого-то побогаче.
Она не жалует меня.
Ну, дай вам бог удачи!

Меня считают бедняком
Без имени и рода.
Но не нуждаюсь я ни в ком, —
При мне моя свобода.

Башка и руки — вот мой клад.
Всегда к труду готов я.
Как говорят, — сам черт не брат,
Покуда есть здоровье!

Оно, конечно, высоко
Летит иная птица.
Но в дальней птице так легко
Порою ошибиться.

Прощай, мой друг. Я ухожу,
Куда ведет дорожка.
Но, может, в полночь погляжу
Я на твое окошко…

Роберт Бернс

Сегодня меня посетило чувство влюблённости. Отобедав, сие чувство пропало.

Николай II

В России только две напасти:
Внизу — власть тьмы,
А наверху — тьма власти.

Гиляровский. 1886 год.

Проводов натруженные жилы.
Алгоритмом сомкнутая мощь:
Учится
писать стихи
машина.
Я не против.
Я могу помочь.
Я ее программы
не нарушу,
одобряя стихотворный зуд…
Только
мало – в рифму.
Надо в душу.
Рифмы рифмами.
Не в этом суть…
Пусть же, как положено,
в начале
втиснутся
в машинные зрачки
уравненья
счастья и печали,
формулы
удачи и тоски.
Но однажды пусть
она, машина,
осадив
свой электронный бег,
зная все конструкции снежинок,
тихо спросит:
«Что ж такое снег?…»
«Как это возможно —
запах детства?..»
«Почему вам снится
скрип саней?..»
И пускай
непостижимо тесно
в ящике железном
станет ей!
Пусть она,
как мы,
почует ветер.
Испытает пусть,
к земле склонясь,
зависть к тем,
кто жил до нас на свете.
Ревность к тем,
кто будет после нас.
(Это сделать непременно стоит,
если уж всерьез
учить ее.)
Пусть она —
хотя бы раз —
застонет,
ощутив бессилие свое.
Пусть почует жар нетерпеливый
и запомнит,
как приказ: «Живи!»
Если б вся любовь
была счастливой,
не было бы
песен о любви…
Поднимаясь на дыбы ершисто,
собственный
обозначая путь,
пусть она
единожды
решится
(не подумав!)
сделать что-нибудь.
Пусть потом опомнится.
Остудит
мозг несметный.
Но – ему назло, —
проклянув себя,
опять поступит
глупо,
нелогично
и светло!
Спутает, что важно,
что неважно.
Вымолвит:
«Какие пустяки!..»
…Может быть, тогда
машина ваша
и напишет
настоящие
стихи.

Роберт Рождественский

— Что меня всегда поражало, — сказал он, — так это звёздное небо под ногами и Иммануил Кант внутри нас.

— Я, Василий Иванович, совершенно не понимаю, как это человеку, который путает Канта с Шопенгауэром, доверили командовать дивизией.

Виктор Пелевин, «Чапаев и Пустота», 1996 год.

ТРЕБУЮТСЯ МУЖЧИНЫ

для опасного путешествия, небольшое вознаграждение, сильный холод, долгие месяцы полной тьмы, постоянная опасность, безопасное возвращение сомнительно, честь и признание в случае успеха.

Обращаться: Эрнест Шеклтон, Берлингтон-стрит, д. 4.

Объявление путешественника Эрнеста Шеклтона о наборе членов трансантарктической экспедиции, 1914 год.

К Императору.

Реки — и Польши уж не будет!
И имя Польши свет забудет;
И на развалинах ея,
Красою юною блистая,
Восстанет Русь передовая,
Дщерь неизменная твоя!

26 ноября 1830 года. В. И. Туманский.

Когда всё чисто, дан отсчет, вопросов больше нет,
Когда задраен крепко шлюз, и дан зеленый свет,
Аванс в кармане, Бог в душе,
дорога в никуда,
Когда кивает капитан, и грянул взлет, тогда:

Уверуй в двигатель!
В его кричащий рев,
Почувствуй силу исподволь
И тяжесть в твердой койке,
Что потроха твои зажмет как будто в смертной стойке,
Познай безумной дрожи власть,
Познай ракеты боль и страсть.
Познай экстаз еë!
Познай своё чутьë!

Стальной кулак твой попирает небо.
В нëм - двигатель.

Роберт Хайнлайн. "Гимн ракет". Из рассказа "Зелёные холмы Земли", 1947 год.

Пока Пространство и время, крутясь, ставят звездный балет,
Слезы отживших истин серебряный сеют свет.
И башни сверкают как прежде, храня наш Большой канал,
Никто в отражении надежды не ищет забытый сигнал.
Народа уставшего мысль и плоть сгинула без следа,
Хрустальные слезы былых богов вдаль унесла вода.
И в сердце Марса не стало сил, и хладен простор небес,
И воздух недвижимый пророчит смерть, тем, кто ещё не исчез...
Но Шпили и Башни в честь Красоты слагают свой мадригал,
Придут времена, и вернется она, сюда, на Большой канал!

Роберт Хайнлайн. "Большой канал". Из рассказа "Зелёные холмы Земли", 1947 год.

В путь, сыновья великой Терры.
Могучий двигатель ревет.
Отринув страх, не зная меры,
Вперед и ввысь! И вновь - вперед!

Мы на гнилой Венере пухли,
Где тошнотворен каждый вздох,
Где падалью смердели джунгли
И гибелью сочился мох.

Пылинку в небе отыскали,
В науку след свой занесли.
Вернуться бы к людским жилищам
На ласковых холмах Земли...

Но в небесах полно работы
И ждут, и манят нас они.
Готовность! Старт! И пропасть взлета!
Внизу - увядшие огни.

А под последнюю посадку,
Судьба, мне шарик мой верни.
Дай приласкать усталым взглядом
Зеленые холмы Земли.

Роберт Хайнлайн. "Зелёные холмы Земли". Из одноимённого рассказа, 1947 год.

От сумерек и до рассвета с давних пор,
Когда границы между сном и явью тонки,
Проводит юноша, усталый вперив взор
В жаровни, колбы и сосуд для перегонки.

Он знает: как судьба маячит вдалеке,
Так золото-Протей негаданно, как случай,
Что есть оно в стреле, и в луке, и в руке,
Как пыль его таит, так и песок зыбучий.

И чудится ему, как грязь или звезда
Подскажут ключ от сокровенного секрета,
Истаяв друг во друге: сущее – вода,
Как полагал Фалес, философ из Милета.

Иным видением объят он: соразмерно
Во всём присутствует Господь – изрёк Барух.
От точности его захватывает дух
И от глубин – пронзительней Аверно.

Едва забрезжила вдали полоска света,
И стали меркнуть гаснущей звезды края,
Алхимика влечёт загадка бытия,
И ей подвластные металлы и планеты.

Но лишь нащупает он тайное сцепленье,
И золото, залог бессмертия, сверкнёт,
Господь, алхимии не чуждый, всё сотрёт
В небытие, в ничто, в горсть праха и забвенье.

Хорхе Луис Борхес, перевод Всеволода Багно.

На иллюстрации: Джеймс Несмит. «Алхимик», 1848 год.

Так высылайте к нам, витии,
Своих озлобленных сынов:
Есть место им в полях России,
Среди нечуждых им гробов.

А.С. Пушкин, 1831 г. Отрывок из оды "Клеветникам России".

Кто не знает Вдовы из Виндзора,
Коронованной старой Вдовы?
Флот у ней на волне, миллионы в казне,
Грош из них получаете вы
(Сброд мой милый! Наемные львы!).

На крупах коней Вдовьи клейма,
Вдовий герб на аптечке любой.
Строгий Вдовий указ, словно вихрь, гонит нас
На парад, на ученья и в бой
(Сброд мой милый! На бойню, не в бой!).

Так выпьем за Вдовье здоровье,
За пушки и боезапас,
За людей и коней, сколько есть их у ней,
У Вдовы, опекающей нас
(Сброд мой милый! Скликающей вас!)!

Просторно Вдове из Виндзора,
Полмира считают за ней.
И весь мир целиком добывая штыком,
Мы мостим ей ковер из костей
(Сброд мой милый! Из ваших костей!).

Не зарься на Вдовьи лабазы,
Перечить Вдове не берись.
По углам, по щелям впору лезть королям,
Если только Вдова скажет: «Брысь!»
(Сброд мой милый! Вас шлют с этим «брысь!»).

Мы истинно Дети Вдовицы!
От тропиков до полюсов
Нашей ложи размах. На штыках и клинках
Ритуал отбряцаем и зов
(Сброд мой милый! Ответ-то каков?)

Не суйся к Вдове из Виндзора,
Исчезни, покуда ты цел!
Мы, охрана ее, по команде «В ружье!»
Разом словим тебя на прицел
(Сброд мой милый! А кто из вас цел?)

Возьмись, как Давид-псалмопевец
За крылья зари — и всех благ!
Всюду встретят тебя ее горны, трубя,
И ее трижды латанный флаг
(Сброд мой милый! Равненье на флаг!)!

Так выпьем за Вдовьих сироток,
Что в строй по сигналу встают,
За их красный наряд, за их скорый возврат
В край родной и в домашний уют
(Сброд мой милый! Вас прежде убьют!)!

Киплинг.

Павел Александрович Сведомский. "Фульвия с головой Цицерона". 1880-е.