Мелодия становится цветком,
Он распускается и осыпается,
Он делается ветром и песком,
Летящим на огонь весенним мотыльком,
Ветвями ивы в воду опускается...

Проходит тысяча мгновенных лет,
И перевоплощается мелодия
В тяжелый взгляд, в сиянье эполет,
В рейтузы, в ментик, в "Ваше благородие”,
В корнета гвардии — о, почему бы нет?..

Туман... Тамань... Пустыня внемлет Богу.
— Как далеко до завтрашнего дня!..
И Лермонтов один выходит на дорогу,
Серебряными шпорами звеня.

Георгий Иванов.

Мир— это такое положение дел, во время которого ни один гражданский не обращает никакого внимания на военные потери, потому что о них не пишут на первых страницах газет.

Лейтенант Роберт Хайнлайн.

Марк Маггиори. "Большой каньон". 2014 год.

Прощай, красавица моя.
Я пью твое здоровье.
Надоедать не стану я
Тебе своей любовью.

Прощай, прости! Перенести
Сумею я разлуку.
А ты смекни да разочти,
Кому отдашь ты руку.

Ты говоришь:
— Вступать мне в брак
Покуда неохота.
А я скажу:
— Я не дурак,
И ждать мне нет расчета.

Я знаю, ждет твоя родня
Кого-то побогаче.
Она не жалует меня.
Ну, дай вам бог удачи!

Меня считают бедняком
Без имени и рода.
Но не нуждаюсь я ни в ком, —
При мне моя свобода.

Башка и руки — вот мой клад.
Всегда к труду готов я.
Как говорят, — сам черт не брат,
Покуда есть здоровье!

Оно, конечно, высоко
Летит иная птица.
Но в дальней птице так легко
Порою ошибиться.

Прощай, мой друг. Я ухожу,
Куда ведет дорожка.
Но, может, в полночь погляжу
Я на твое окошко…

Роберт Бернс

Сегодня меня посетило чувство влюблённости. Отобедав, сие чувство пропало.

Николай II

В России только две напасти:
Внизу — власть тьмы,
А наверху — тьма власти.

Гиляровский. 1886 год.

Проводов натруженные жилы.
Алгоритмом сомкнутая мощь:
Учится
писать стихи
машина.
Я не против.
Я могу помочь.
Я ее программы
не нарушу,
одобряя стихотворный зуд…
Только
мало – в рифму.
Надо в душу.
Рифмы рифмами.
Не в этом суть…
Пусть же, как положено,
в начале
втиснутся
в машинные зрачки
уравненья
счастья и печали,
формулы
удачи и тоски.
Но однажды пусть
она, машина,
осадив
свой электронный бег,
зная все конструкции снежинок,
тихо спросит:
«Что ж такое снег?…»
«Как это возможно —
запах детства?..»
«Почему вам снится
скрип саней?..»
И пускай
непостижимо тесно
в ящике железном
станет ей!
Пусть она,
как мы,
почует ветер.
Испытает пусть,
к земле склонясь,
зависть к тем,
кто жил до нас на свете.
Ревность к тем,
кто будет после нас.
(Это сделать непременно стоит,
если уж всерьез
учить ее.)
Пусть она —
хотя бы раз —
застонет,
ощутив бессилие свое.
Пусть почует жар нетерпеливый
и запомнит,
как приказ: «Живи!»
Если б вся любовь
была счастливой,
не было бы
песен о любви…
Поднимаясь на дыбы ершисто,
собственный
обозначая путь,
пусть она
единожды
решится
(не подумав!)
сделать что-нибудь.
Пусть потом опомнится.
Остудит
мозг несметный.
Но – ему назло, —
проклянув себя,
опять поступит
глупо,
нелогично
и светло!
Спутает, что важно,
что неважно.
Вымолвит:
«Какие пустяки!..»
…Может быть, тогда
машина ваша
и напишет
настоящие
стихи.

Роберт Рождественский

— Что меня всегда поражало, — сказал он, — так это звёздное небо под ногами и Иммануил Кант внутри нас.

— Я, Василий Иванович, совершенно не понимаю, как это человеку, который путает Канта с Шопенгауэром, доверили командовать дивизией.

Виктор Пелевин, «Чапаев и Пустота», 1996 год.

ТРЕБУЮТСЯ МУЖЧИНЫ

для опасного путешествия, небольшое вознаграждение, сильный холод, долгие месяцы полной тьмы, постоянная опасность, безопасное возвращение сомнительно, честь и признание в случае успеха.

Обращаться: Эрнест Шеклтон, Берлингтон-стрит, д. 4.

Объявление путешественника Эрнеста Шеклтона о наборе членов трансантарктической экспедиции, 1914 год.

К Императору.

Реки — и Польши уж не будет!
И имя Польши свет забудет;
И на развалинах ея,
Красою юною блистая,
Восстанет Русь передовая,
Дщерь неизменная твоя!

26 ноября 1830 года. В. И. Туманский.

Когда всё чисто, дан отсчет, вопросов больше нет,
Когда задраен крепко шлюз, и дан зеленый свет,
Аванс в кармане, Бог в душе,
дорога в никуда,
Когда кивает капитан, и грянул взлет, тогда:

Уверуй в двигатель!
В его кричащий рев,
Почувствуй силу исподволь
И тяжесть в твердой койке,
Что потроха твои зажмет как будто в смертной стойке,
Познай безумной дрожи власть,
Познай ракеты боль и страсть.
Познай экстаз еë!
Познай своё чутьë!

Стальной кулак твой попирает небо.
В нëм - двигатель.

Роберт Хайнлайн. "Гимн ракет". Из рассказа "Зелёные холмы Земли", 1947 год.

Пока Пространство и время, крутясь, ставят звездный балет,
Слезы отживших истин серебряный сеют свет.
И башни сверкают как прежде, храня наш Большой канал,
Никто в отражении надежды не ищет забытый сигнал.
Народа уставшего мысль и плоть сгинула без следа,
Хрустальные слезы былых богов вдаль унесла вода.
И в сердце Марса не стало сил, и хладен простор небес,
И воздух недвижимый пророчит смерть, тем, кто ещё не исчез...
Но Шпили и Башни в честь Красоты слагают свой мадригал,
Придут времена, и вернется она, сюда, на Большой канал!

Роберт Хайнлайн. "Большой канал". Из рассказа "Зелёные холмы Земли", 1947 год.

В путь, сыновья великой Терры.
Могучий двигатель ревет.
Отринув страх, не зная меры,
Вперед и ввысь! И вновь - вперед!

Мы на гнилой Венере пухли,
Где тошнотворен каждый вздох,
Где падалью смердели джунгли
И гибелью сочился мох.

Пылинку в небе отыскали,
В науку след свой занесли.
Вернуться бы к людским жилищам
На ласковых холмах Земли...

Но в небесах полно работы
И ждут, и манят нас они.
Готовность! Старт! И пропасть взлета!
Внизу - увядшие огни.

А под последнюю посадку,
Судьба, мне шарик мой верни.
Дай приласкать усталым взглядом
Зеленые холмы Земли.

Роберт Хайнлайн. "Зелёные холмы Земли". Из одноимённого рассказа, 1947 год.

От сумерек и до рассвета с давних пор,
Когда границы между сном и явью тонки,
Проводит юноша, усталый вперив взор
В жаровни, колбы и сосуд для перегонки.

Он знает: как судьба маячит вдалеке,
Так золото-Протей негаданно, как случай,
Что есть оно в стреле, и в луке, и в руке,
Как пыль его таит, так и песок зыбучий.

И чудится ему, как грязь или звезда
Подскажут ключ от сокровенного секрета,
Истаяв друг во друге: сущее – вода,
Как полагал Фалес, философ из Милета.

Иным видением объят он: соразмерно
Во всём присутствует Господь – изрёк Барух.
От точности его захватывает дух
И от глубин – пронзительней Аверно.

Едва забрезжила вдали полоска света,
И стали меркнуть гаснущей звезды края,
Алхимика влечёт загадка бытия,
И ей подвластные металлы и планеты.

Но лишь нащупает он тайное сцепленье,
И золото, залог бессмертия, сверкнёт,
Господь, алхимии не чуждый, всё сотрёт
В небытие, в ничто, в горсть праха и забвенье.

Хорхе Луис Борхес, перевод Всеволода Багно.

На иллюстрации: Джеймс Несмит. «Алхимик», 1848 год.

Так высылайте к нам, витии,
Своих озлобленных сынов:
Есть место им в полях России,
Среди нечуждых им гробов.

А.С. Пушкин, 1831 г. Отрывок из оды "Клеветникам России".