"Я родом из Ирландии,
Святой земли Ирландии,-
Звал голос нежный и шальной,-
Друг дорогой, пойдем со мной
Плясать и петь в Ирландию!"
Но лишь единственный из всех
В той разношерстной братии,
Один угрюмый человек
В чудном заморском платье
К ней повернулся от окна:
"Неблизкий путь, сестра;
Часы бегут, а ночь темна,
Промозгла и сыра".
"Я родом из Ирландии,
Святой земли Ирландии,-
Звал голос нежный и шальной,-
Друг дорогой, пойдем со мной
Плясать и петь в Ирландию!"
"Там косоруки скрипачи,-
Он закричал отчаянно,-
И неучи все трубачи,
И трубы их распаяны!
Пускай колотят в барабан,
С размаху струны рвут,-
Какой поверит здесь болван,
Что лучше там, чем тут?"
"Я родом из Ирландии,
Святой земли Ирландии,-
Звал голос нежный и шальной,-
Друг дорогой, пойдем со мной
Плясать и петь в Ирландию!"
Йейтс.
Святой земли Ирландии,-
Звал голос нежный и шальной,-
Друг дорогой, пойдем со мной
Плясать и петь в Ирландию!"
Но лишь единственный из всех
В той разношерстной братии,
Один угрюмый человек
В чудном заморском платье
К ней повернулся от окна:
"Неблизкий путь, сестра;
Часы бегут, а ночь темна,
Промозгла и сыра".
"Я родом из Ирландии,
Святой земли Ирландии,-
Звал голос нежный и шальной,-
Друг дорогой, пойдем со мной
Плясать и петь в Ирландию!"
"Там косоруки скрипачи,-
Он закричал отчаянно,-
И неучи все трубачи,
И трубы их распаяны!
Пускай колотят в барабан,
С размаху струны рвут,-
Какой поверит здесь болван,
Что лучше там, чем тут?"
"Я родом из Ирландии,
Святой земли Ирландии,-
Звал голос нежный и шальной,-
Друг дорогой, пойдем со мной
Плясать и петь в Ирландию!"
Йейтс.
– А где это Золотоноша? – спросил вдруг один из мальчиков у Басистова.
– В Полтавской губернии, мой милейший, – подхватил Пигасов, – в самой Хохландии. (Он обрадовался случаю переменить разговор.) – Вот мы толковали о литературе, – продолжал он, – если б у меня были лишние деньги, я бы сейчас сделался малороссийским поэтом.
– Это что еще? хорош поэт!– возразила Дарья Михайловна, – разве вы знаете по-малороссийски?
– Нимало; да оно и не нужно.
– Как не нужно?
– Да так же, не нужно. Стоит только взять лист бумаги и написать наверху: «Дума»; потом начать так: «Гой, ты доля моя, доля!» или: «Седе казачино Наливайко на кургане!», а там: «По-пид горою, по-пид зелено'ю, грае, грае воропае, гоп! гоп!» или что-нибудь в этом роде. И дело в шляпе. Печатай и издавай. Малоросс прочтет, подопрет рукою щеку и непременно заплачет, – такая чувствительная душа!
– Помилуйте! – воскликнул Басистов. – Что вы это такое говорите? Это ни с чем не сообразно. Я жил в Малороссии, люблю ее и язык ее знаю… «грае, грае воропае» – совершенная бессмыслица.
– Может быть, а хохол все-таки заплачет. Вы говорите: язык… Да разве существует малороссийский язык? Я попросил раз одного хохла перевести следующую, первую попавшуюся мне фразу: «Грамматика есть искусство правильно читать и писать». Знаете, как он это перевел: «Храматыка е выскусьтво правыльно чытаты ы пысаты....» Что ж, это язык, по-вашему? самостоятельный язык? Да скорей, чем с этим согласиться, я готов позволить лучшего своего друга истолочь в ступе…
Басистов хотел возражать.
– Оставьте его, – промолвила Дарья Михайловна, – ведь вы знаете, от него, кроме парадоксов, ничего не услышишь.
Пигасов язвительно улыбнулся.
Иван Сергеевич Тургенев. «Рудин», 1855 г.
– В Полтавской губернии, мой милейший, – подхватил Пигасов, – в самой Хохландии. (Он обрадовался случаю переменить разговор.) – Вот мы толковали о литературе, – продолжал он, – если б у меня были лишние деньги, я бы сейчас сделался малороссийским поэтом.
– Это что еще? хорош поэт!– возразила Дарья Михайловна, – разве вы знаете по-малороссийски?
– Нимало; да оно и не нужно.
– Как не нужно?
– Да так же, не нужно. Стоит только взять лист бумаги и написать наверху: «Дума»; потом начать так: «Гой, ты доля моя, доля!» или: «Седе казачино Наливайко на кургане!», а там: «По-пид горою, по-пид зелено'ю, грае, грае воропае, гоп! гоп!» или что-нибудь в этом роде. И дело в шляпе. Печатай и издавай. Малоросс прочтет, подопрет рукою щеку и непременно заплачет, – такая чувствительная душа!
– Помилуйте! – воскликнул Басистов. – Что вы это такое говорите? Это ни с чем не сообразно. Я жил в Малороссии, люблю ее и язык ее знаю… «грае, грае воропае» – совершенная бессмыслица.
– Может быть, а хохол все-таки заплачет. Вы говорите: язык… Да разве существует малороссийский язык? Я попросил раз одного хохла перевести следующую, первую попавшуюся мне фразу: «Грамматика есть искусство правильно читать и писать». Знаете, как он это перевел: «Храматыка е выскусьтво правыльно чытаты ы пысаты....» Что ж, это язык, по-вашему? самостоятельный язык? Да скорей, чем с этим согласиться, я готов позволить лучшего своего друга истолочь в ступе…
Басистов хотел возражать.
– Оставьте его, – промолвила Дарья Михайловна, – ведь вы знаете, от него, кроме парадоксов, ничего не услышишь.
Пигасов язвительно улыбнулся.
Иван Сергеевич Тургенев. «Рудин», 1855 г.
1
Жил Александр Герцевич,
Еврейский музыкант, —
Он Шуберта наверчивал,
Как чистый бриллиант.
И всласть, с утра до вечера,
Заученную вхруст,
Одну сонату вечную
Играл он наизусть.
Что, Александр Герцевич,
На улице темно?
Брось, Александр Сердцевич, —
Чего там? Все равно!
Пускай там итальяночка,
Покуда снег хрустит,
На узеньких на саночках
За Шубертом летит:
Нам с музыкой-голубою
Не страшно умереть,
Там хоть вороньей шубою
На вешалке висеть...
Все, Александр Герцевич,
Заверчено давно.
Брось, Александр Скерцевич.
Чего там! Все равно!
Мандельштам. 1931 г.
Еврейский музыкант, —
Он Шуберта наверчивал,
Как чистый бриллиант.
И всласть, с утра до вечера,
Заученную вхруст,
Одну сонату вечную
Играл он наизусть.
Что, Александр Герцевич,
На улице темно?
Брось, Александр Сердцевич, —
Чего там? Все равно!
Пускай там итальяночка,
Покуда снег хрустит,
На узеньких на саночках
За Шубертом летит:
Нам с музыкой-голубою
Не страшно умереть,
Там хоть вороньей шубою
На вешалке висеть...
Все, Александр Герцевич,
Заверчено давно.
Брось, Александр Скерцевич.
Чего там! Все равно!
Мандельштам. 1931 г.
100
«Путь в Дамаск»
Савл, не ходи в Дамаск –
В нем не найти уже спасенья,
А вместо Бога обретения –
Казнит в бреду толпа смеясь.
Здесь посрамили дочерей
Своих трусливые садыки.
Кровь залила песок и плиты,
Сливаясь в соляной ручей.
Кто волком воет, кто молчит –
Не скажешь слово больше против,
Когда оружие отбросив,
С плеч голова летит.
Ты видишь, Савл, в небе свет?..
Не откровения комета –
То зарево огня свирепо
Над городом свой метит след.
В чужих молитвах звонкий лязг –
Лев с головой людской на воле
Евфрат лакает в чёрной злобе.
Послушай, не ходи в Дамаск.
11.12.2024
Автор: https://t.me/congelationis
#soratnik От подписчика: CONGELATIONIS
Савл, не ходи в Дамаск –
В нем не найти уже спасенья,
А вместо Бога обретения –
Казнит в бреду толпа смеясь.
Здесь посрамили дочерей
Своих трусливые садыки.
Кровь залила песок и плиты,
Сливаясь в соляной ручей.
Кто волком воет, кто молчит –
Не скажешь слово больше против,
Когда оружие отбросив,
С плеч голова летит.
Ты видишь, Савл, в небе свет?..
Не откровения комета –
То зарево огня свирепо
Над городом свой метит след.
В чужих молитвах звонкий лязг –
Лев с головой людской на воле
Евфрат лакает в чёрной злобе.
Послушай, не ходи в Дамаск.
11.12.2024
Автор: https://t.me/congelationis
#soratnik От подписчика: CONGELATIONIS
🔥19
Легат, я получил приказ идти с когортой в Рим,
По морю к Порту Итию, а там — путем сухим;
Отряд мой отправленья ждет, взойдя на корабли,
Но пусть мой меч другой возьмет. Остаться мне вели!
Я прослужил здесь сорок лет, все сорок воевал,
Я видел и скалистый Вект, и Адрианов Вал,
Мне все места знакомы тут, но лишь узнав о том,
Что в Рим, домой, нас всех зовут, я понял: здесь мой дом.
Здесь счастлив был я в старину, здесь имя заслужил,
Здесь сына! сына и жену я в землю положил,
Здесь годы, память, пот и труд, любовь и боль утрат
Вросли навек в британский грунт. Как вырвать их, легат?
Я здешний полюбил народ, равнины и леса.
Ну лучше ль южный небосвод, чем наши небеса,
Где августа жемчужный свет, и мгла январских бурь,
И клочья туч, и марта луч сквозь бледную лазурь?
Вдоль Родануса вам идти, где зреет виноград
И клонит лозы бриз, летя в Немауз и Арелат.
Но мне позволь остаться здесь, где спорят испокон
Британский крепкошеий дуб и злой эвроклидон.
Ваш путь туда, где сосен строй спускается с бугра
К волне Тирренской, что синей павлиньего пера.
Тебя лавровый ждет венок, но неужели ты
Забудешь там, как пахнет дрок и майские цветы?
Я буду Риму здесь служить, пошли меня опять
Болота гатить, лес валить, иль пиктов усмирять,
Или в дозор водить отряд вдоль Северной Стены,
В разливы вереска, где спят империи сыны.
Легат, не скрыть мне слез — чуть свет уйдет когорта в Рим!
Я прослужил здесь сорок лет. Я буду там чужим!
Здесь сердце, память, жизнь моя, и нет родней земли.
Ну как ее покину я? Остаться мне вели!
Киплинг.
По морю к Порту Итию, а там — путем сухим;
Отряд мой отправленья ждет, взойдя на корабли,
Но пусть мой меч другой возьмет. Остаться мне вели!
Я прослужил здесь сорок лет, все сорок воевал,
Я видел и скалистый Вект, и Адрианов Вал,
Мне все места знакомы тут, но лишь узнав о том,
Что в Рим, домой, нас всех зовут, я понял: здесь мой дом.
Здесь счастлив был я в старину, здесь имя заслужил,
Здесь сына! сына и жену я в землю положил,
Здесь годы, память, пот и труд, любовь и боль утрат
Вросли навек в британский грунт. Как вырвать их, легат?
Я здешний полюбил народ, равнины и леса.
Ну лучше ль южный небосвод, чем наши небеса,
Где августа жемчужный свет, и мгла январских бурь,
И клочья туч, и марта луч сквозь бледную лазурь?
Вдоль Родануса вам идти, где зреет виноград
И клонит лозы бриз, летя в Немауз и Арелат.
Но мне позволь остаться здесь, где спорят испокон
Британский крепкошеий дуб и злой эвроклидон.
Ваш путь туда, где сосен строй спускается с бугра
К волне Тирренской, что синей павлиньего пера.
Тебя лавровый ждет венок, но неужели ты
Забудешь там, как пахнет дрок и майские цветы?
Я буду Риму здесь служить, пошли меня опять
Болота гатить, лес валить, иль пиктов усмирять,
Или в дозор водить отряд вдоль Северной Стены,
В разливы вереска, где спят империи сыны.
Легат, не скрыть мне слез — чуть свет уйдет когорта в Рим!
Я прослужил здесь сорок лет. Я буду там чужим!
Здесь сердце, память, жизнь моя, и нет родней земли.
Ну как ее покину я? Остаться мне вели!
Киплинг.
😢24
Сердце красавицы
Склонно к измене
И к перемене,
Как ветер мая.
С нежной улыбкою
В страсти клянутся,
Плачут, смеются,
Нам изменяя.
Вечно смеются,
Нас увлекают...
И изменяют
Так же, шутя!
Если же милая
Не изменила -
Значит, бесспорно,
Изменит вам скоро.
Ласки их любим мы,
Хоть они ложны,
Без наслаждений
Жить невозможно.
Пусть они шутят,
Пусть изменяют,
Но изменяю первым им я.
Склонно к измене
И к перемене,
Как ветер мая.
С нежной улыбкою
В страсти клянутся,
Плачут, смеются,
Нам изменяя.
Вечно смеются,
Нас увлекают...
И изменяют
Так же, шутя!
Если же милая
Не изменила -
Значит, бесспорно,
Изменит вам скоро.
Ласки их любим мы,
Хоть они ложны,
Без наслаждений
Жить невозможно.
Пусть они шутят,
Пусть изменяют,
Но изменяю первым им я.
Король Артур на войну спешит,
И громко трубят трубы.
Прощаясь, Джиневру, свою жену,
Целует он в лоб и в губы.
«Прощай, Джиневра, моя жена,
Недолог разлуки год».
Джиневра вся дрожит от слез,
Смотрит, смеясь, Ланцелот.
Не скрылся еще Артуров шлем,
Еще были слышны трубы,
Но страстно Джиневра и Ланцелот,
Целуясь, сблизили губы.
«Тебе служил я, тебя любил
И ждал за годом год.
Настало время насытить страсть», -
Смотрит, смеясь, Ланцелот.
Король Артур победам друг,
Его прославляют трубы,
И девушке самой красивой в стране
Целует он алые губы.
Король обратно спешит домой.
«Я верен тебе был весь год,
А верность мне хранила ль ты?»
Смотрит, смеясь, Ланцелот.
Брюсов. Из сборника «Сны человечества», 1916 год.
И громко трубят трубы.
Прощаясь, Джиневру, свою жену,
Целует он в лоб и в губы.
«Прощай, Джиневра, моя жена,
Недолог разлуки год».
Джиневра вся дрожит от слез,
Смотрит, смеясь, Ланцелот.
Не скрылся еще Артуров шлем,
Еще были слышны трубы,
Но страстно Джиневра и Ланцелот,
Целуясь, сблизили губы.
«Тебе служил я, тебя любил
И ждал за годом год.
Настало время насытить страсть», -
Смотрит, смеясь, Ланцелот.
Король Артур победам друг,
Его прославляют трубы,
И девушке самой красивой в стране
Целует он алые губы.
Король обратно спешит домой.
«Я верен тебе был весь год,
А верность мне хранила ль ты?»
Смотрит, смеясь, Ланцелот.
Брюсов. Из сборника «Сны человечества», 1916 год.
Forwarded from Jus juice (Kellnm)
Дэвид Рокфеллер оказывается записывал ключевые моменты бесед со всеми своими собеседниками. Для этого у него было специальное устройство с вращающимися индексами - Ролодекс (roll и index, ага).
В общем, к концу жизни он накопил более 200 000 индексов с записями разговоров и особенностей собеседников. Просматривая индексы он всегда мог обновить в голове информацию о своих контактах. Кажется я понимаю как надо заполнять графу "Описание" в списке контактов в телефоне.
Сразу же возникает два вопроса:
1. Можно ли считать ролодекс Рокфеллера дедушкой CRM?
2. Насколько этичен такой способ хранения информации о своих контактах?
________________________
На фото один из индексов на Киссинджера
В общем, к концу жизни он накопил более 200 000 индексов с записями разговоров и особенностей собеседников. Просматривая индексы он всегда мог обновить в голове информацию о своих контактах. Кажется я понимаю как надо заполнять графу "Описание" в списке контактов в телефоне.
Сразу же возникает два вопроса:
1. Можно ли считать ролодекс Рокфеллера дедушкой CRM?
2. Насколько этичен такой способ хранения информации о своих контактах?
________________________
На фото один из индексов на Киссинджера