Я мало говорил.

Слова никогда не были моей сильной стороной, и я не хотел, чтобы они были. Я ненавидел их за то, как они оседали на мне подобно оковам, повелевая и распоряжаясь моей судьбой так, как им вздумается. Проносясь мимо, они складывались в мир, что окружал меня со всех сторон, из-за чего со временем стали столь привычны и незаметны, что я отвык проговаривать их в слух. За меня говорили мои действия, навыки, говорили Истории, по словам собираемые из регрессии в регрессию, но до ужасного редко говорил я сам.

Путь регрессора является бременем вечного одиночества, обречением на молчание, таящее в себе нечто непонятное никому другому. Было ли слово, способное выразить путь столь длинный и тернистый, что не поддавался даже моей собственной памяти? Предложения, истёртые и затоптанные, тянулись вслед за моими шагами, медленно теряясь на перелистанных страницах.

Никто не отлистывал книгу вспять — не делал того и я, начиная жизнь заново с каждой следующей главой. Мне не казалось важным перечитывать истории, финал которых был давно известен. Я продолжал идти вперёд, в белоснежное междустрочье, туда, где не было написано ни слова, окроплённого сажой и кровью, и эгоистично протягивал бесчётные предложения за собой.

Мой путь писал трагедии этого мира и обрекал чужие истории на бесславный конец.

Имел ли я после этого право что-то говорить?

Не важно, как хорошо или плохо мне было, я редко проговаривал свои мысли вслух. Я изначально не был общительным человеком, а после нескольких десятков регрессий и вовсе потерял веру в свой собственный голос.

Слова как способ отдавать приказы, слова как средство для достижения цели, как следы, оставленные на снегу, и как характеристика разных предметов — они стали не более, чем инструментом. Тем не менее, это не мешало им копошиться внутри моей головы, разъедая и без того хрупкие осколки моего прежнего здравомыслия.

Я никогда не хотел и не смел тревожить компаньонов своими душевными терзаниями.

Я был тем, кто видел их смерти сотни раз. И я был тем, кто наблюдал за тем, как их глаза наполняются жизнью при нашей первой встрече вновь и вновь. Из раза в раз, из регрессии в регрессию, жизнь и смерть проносились перед моими глазами. Они не видели ничего из этого — их смерти и воскрешения были записаны словами, предназначенными только для моего взгляда. Пожалуй, это было единственным, за что я был благодарен судьбе. За то, что она выбрала лишь одного страждущего читателя.

Так я думал большую часть своей жизни.

Но как оказалось, я был в корне не прав.

Я встретил парня, который, несмотря на свою вечно застывшую на губах улыбку, кажется, прочёл те же смерти и разрушения, что пережил я. Более того, он прочувствовал их так, словно наблюдал за ними собственными глазами.

Помимо отражения ярких Созвездий на несклонимом чёрном небосводе в его взгляде отражалась История жизни, не менее ужасная, чем моя собственная. Пусть это до странного больно впивалось мне в сердце, меня поедало незнакомое мне раньше чувство облегчения. Ощущение того, что кто-то мог меня понять.

Он никогда не умолкал.

Слова без конца спрыгивали с его языка и искусно кружили вокруг всякого встречного, зачаровывая и навеки заседая в голове, точно несмываемое чернильное пятно. Казалось, они танцевали вокруг уже пройденных мною букв, стирали с них грязь и поправляли неровные строки, оплывшие вслед за моими грубыми шагами.

Он говорил и говорил, говорил то, что сам я обычно таил глубоко внутри, не смея озвучить вслух. Признаться честно, меня раздражало, как беспечно он вёл себя со словами, что были виновниками всех бед этого мира. Порой я мечтал, чтобы он замолчал.

И однажды он умер.

Он умирал снова, и снова, и снова, и каждая его смерть едким словом заседала у меня в сердце.

Медленно, я понимал, что он вовсе не был беспечен со словами. Всё больше и больше мне казалось, что он не говорил того, о чём думал на самом деле. Многие его слова были ложны, он обращал их из тюремщиков в своих подчинённых.