Да... Мне чужды мистические ощущения. Но когда я смотрю на тебя, я начинаю чувствовать, что природа шутит над нами. Словно правая и левая руки ухватились за голову - и впервые осознали, что они принадлежат общему целому.

Если бы только прожить ещё год. Целый огромный год...

Оставь меня, брат. Дай умереть достойно.

кошечка-кошечка, присядь на дорожечку

время пришло. пора.

ну, все мы

Я слуга. Меня разрушила воля.

Ты же всегда будешь за меня, правда?

Хорошего человека должно быть много. Меня, например, две.

Шесть лет назад всё было совсем по-другому. Четыре года назад… а вот с тех пор ничего не менялось.

раньше выварятся горы в морскую пену и станет явью
лихорадочный сон: солнце светило, стоило мне обратить на него свой взор, а закрывая — гасло;
чем кулак ее расцветет ладонью
и для рифмы здесь слово масло

Душа понемногу выходит с дыханием. Надо просто реже дышать. И неглубоко.

Просто не трогайте меня в это время года. И вообще ничего тут не трогайте.

Но с такой же поэтической уверенностью можно было бы утверждать, что любое видоизменение — это лишь следствие смены точки зрения относительно объекта. В таком случае, если оставаться неподвижным, можно познать бессмертие.

моя римская империя sry
https://youtu.be/WdRsRUFhXSw?si=Uh_ttHCejPu7Uil5

дело было, кажется, в феврале. а может и нет, не буду себя утруждать доказательством, просто знайте: никто этого не хотел.

ангелина

Они собрались в единый сплоченный монолит, хохочущую массу. Смех их был злым и громким; он закрывал руками уши, но это ему не помогало сейчас и не поможет никогда после: он был кособоким и рыхлым, было в нем что-то глупое рыбье — в глазах и в плаксиво изломанной линии рта. Они чуяли это и шли за ним по пятам как по кляксе кровавого следа натренированные на бой, жирные и холеные, хозяйские псы.

Теперь же это бессмысленно, это породнило их, этот смех сделает их семьей, теперь они будут неразлучны и тычки эти больные и жалящие улыбки и эхо их смеха всегда будет следовать за ним тенью, куда бы он ни бежал, куда бы ни залез. Измятою тканью его рубашки, о которой, как и о нем, некому было позаботиться или погладить сердитой рукой