Ноги чтобы топтать
Рты чтобы роптать
Руки чтобы брать
Глаза чтобы ать

Ева умела любить, как всякое дерево умеет опадать по осени: неминуемо, неотвратимо, неизбежно.
И даже когда Ангелина попытается убежать от этого не, она не сможет, как всякий человек не может убежать от смерти или рождения.

After the Movie
Marie Howe

My friend Michael and I are walking home arguing about the movie.
He says that he believes a person can love someone
and still be able to murder that person.

I say, No, that's not love. That's attachment.
Michael says, No, that's love. You can love someone, then come to a day

when you're forced to think "it's him or me"
think "me" and kill him.

I say, Then it's not love anymore.
Michael says, It was love up to then though.

I say, Maybe we mean different things by the same word.
Michael says, Humans are complicated: love can exist even in the
murderous heart.

I say that what he might mean by love is desire.
Love is not a feeling, I say. And Michael says, Then what is it?

We're walking along West 16th Street—a clear unclouded night—and I hear my voice
repeating what I used to say to my husband: Love is action, I used to say
to him.

Simone Weil says that when you really love you are able to look at
someone you want to eat and not eat them.

Janis Joplin says, take another little piece of my heart now baby.

Meister Eckhardt says that as long as we love images we are doomed to
live in purgatory.

Michael and I stand on the corner of 6th Avenue saying goodnight.
I can't drink enough of the tangerine spritzer I've just bought—

again and again I bring the cold can to my mouth and suck the stuff from
the hole the flip top made.

What are you doing tomorrow? Michael says.
But what I think he's saying is "You are too strict. You are
a nun."

Then I think, Do I love Michael enough to allow him to think these things
of me even if he's not thinking them?

Above Manhattan, the moon wanes, and the sky turns clearer and colder.
Although the days, after the solstice, have started to lengthen,

we both know the winter has only begun.

https://www.youtube.com/watch?v=nL_53l0di3k

“We want to get behind the beauty, but it is only a surface. It is like a mirror that reflects to us our own desire for good. It is a sphinx, an enigma, a sorrowfully irritating mystery. We want to feed on it, but it is only an object we can look on; it appears to us from a certain distance. The great sorrow of human life is knowing that to look and to eat are two different operations. Only on the other side of heaven, where God lives, are they one and the same operation. Children already experience this sorrow when they look at a cake for a long time and nearly regret eating it, but are powerless to help themselves. Maybe the vices, depravities and crimes are nearly always or even always in their essence attempts to eat beauty, to eat what one can only look at. Eve initiated this. If she lost our humanity by eating a fruit, the reverse attitude— looking at a fruit without eating it— must be what saves.”
― Simone Weil, Waiting for God

Федерико Лорка
ПРОЩАНИЕ
Если умру я -
не закрывайте балкона.

Дети едят апельсины.
(Я это вижу с балкона.)

Жницы сжинают пшеницу.
(Я это слышу с балкона.)

Если умру я -
не закрывайте балкона.

За день платишь ночью, за смерть — жизнью. Кость к кости, прах к праху. Предэкзекуционный мандраж сотрясает тело. Так сотрясает язычок колокола горячий, нагретый за солнечный день металл, ударяясь и отскакивая, обращая действие в свое эхо.
В немом ожидании наш герой наклоняется вперед тем сильнее, чем тоньше на сетчатке глаза становилась порыжелая солнечная трещина, разделяющая их: его и его отражение.

И то, что пишу я — мягкая длань, горечь воды, тихая гладь, одинокая в своей утрате. И то, что говорю я — .. Понимаешь, это не песня, не зов, не утешение, не колыбельная, да что еще только не — то, что я не могу понять.

А я бы не хотела, чтобы люди жили вечно. Посмотри на нас: нам всего по н лет, а что нами стало уже? Мама всегда так говорила: посмотри, что с тобой стало. Я смотрела, но так и не понимала что.

Как-то неловко уступала недвижная скромная тень зарождающемуся рассвету, а клен во дворе тихо листьями начал с ласточками утренний свой шепот о горе и о радости, о свободе и о фатуме и о чем еще только можно говорить спросонья — обо всем поболтал. Маленькая, но очень важная Ева Караваева пыталась какое-то время прислушаться сквозь тонкую форточную щель: и к шороху рассвета, и к писку ласточек и их бормотание набирало силу, но, конечно, не смысла. И дело не в том, что она не знала, что такое горе или радость, свобода или фатум, просто очень уж маленькой Еве хотелось спать в этот час.
Ну да не будем ее за то корить, маленькую Еву еще только ждут и рок, и фатум, и свобода, и предназначение, и что еще только ее не ждет, это у нас уже ничего никогда не будет, а у нее все только впереди.

Девушка сидит у обрыва, свисают ее босые ноги, лижет их холодный прибой.
За спиной табличка: «Сделаю за вас прыжок веры».
Жаль не любви, конечно. Очень жаль.

И с тем, что было у нее на сердце, ей жутко и неловко было меж книжных полок, меж коридоров, средь парт и даже за обедом. Ее раздуло как шар от того, как гнетет на душе, везде она слишком заметна и неуклюжа, каждая книжка падает с полки, каждая тарелка бьется из рук, да что уж там, каждый хриплый смешок за спиной вырывался, лишь проходя она мимо.
Вот так жутко и нечеловечески она была собою стеснена, что была б ее воля, она бы себя выкинула, кинула в прорубь или сожгла, но воли ее не было.

тихий раскол улыбки невидимой нитью прошелся по ее лицу, не затронув глаза; так слышится шепот матери перед сном, в шелесте эха голоса которой ни слова о чуде сказки или хотя бы чуде ее несуществующей любви.

И все, что не больно, кажется несерьезным. Хотя казалось бы, что может быть серьезнее смеха

что-то никогда не меняется и она была
смелей и легче
птичьего крыла

зарегистрировано движение

непосредственно сам виновник торжества:

Боль — это договор между телом и мозгом. Говорят, если его разорвать, станет легче.