Сижу в своей американской кофточке и готовлюсь убеждать серьёзного американиста на прениях в том, что я хотя бы на йоту смыслю во внутриполитических процессах Америки.

Работаю по 25 часов в сутки, чтобы не сойти с ума.

Абьюзивная любовь и Чехов

Антона Павловича я горячо любила всегда. Я находила себя его «Толстом и тонком», в «Пари», в «Чайке», в «Иванове». Наверное, стоило продолжать любить его издалека.

Сейчас этот упившийся шампанского красавец сопровождает меня повсюду — карманный тиран.

По сумкам у меня разбросаны его книги. В блокноте — конспекты спектаклей по его пьесам. Даже в библиотеках рядом с моей фамилией всегда значится громкое «Чехов».

Короче говоря, я пишу курсовую. И это беда.

Хожу в театр еженедельно. Сегодня будет седьмой спектакль по Чехову за последние два месяца (или восьмой). Чем больше смотрю, тем меньше понимаю. Мой зрительский КПД упал и пробил едва положенный московский асфальт.

Ощущаю себя тупым тапком. Bande de débiles на одного.

Сверху ещё насаживается СТИ: я вообще скоро пропишусь в этом доме на Станиславского!

Жду, когда зарядится ноутбук, чтобы нащелкать на клавишах: «…диптих стал не первым ‘чеховским опытом’ для команды театра».

Ах, Антон! И скучно, и грустно… отпусти меня, милый. Я хочу снова пить лавандовую капучинку где-нибудь на веранде, а жить одним тобой — не хочу.