однажды у меня спросят, каким я вижу будущее России, и я отвечу:
Комарова О. Стихотворения // Митин журнал. 1985. №6.
УТОПИЯ
Приходите ко мне в гости,
Я от скуки и от лени
Наварила море каши
И сижу на берегу.
Приходите ко мне в гости,
Я умою сладкой кашкой
Ручки, ножки, щечки, глазки,
Носик, ротик, оборотик —
Человечек — не могу!
Мы намажем кашей небо —
Сыпься, небо, манной кашей,
А потом от умиленья
Будем плакать под дождем.
Может, к нам еще заедет
Хоть какой-нибудь автобус —
Мы его утопим в каше,
Пассажиров всех утопим
И водителя утопим, —
И автобус будет наш.
На автобусе мы будем
Объезжать свои владенья —
И никто нас не прогонит,
И в тюрьму нас не посадят —
Посреди страны России
Будет кашная страна.
Комарова О. Стихотворения // Митин журнал. 1985. №6.
❤🔥19👏2
читаю сейчас книжку Ли Эдельмана Bad Education. Why Queer Theory Teaches Us Nothing (2023) и нахожу там долгожданную вербализацию многих моих мыслей о квир-теории.
Эдельман занимается критикой утопических и позитивистских направлений в квир-теории. он утверждает, что такие подходы (например, работы Хосе Муньоса, которого я лично не очень люблю именно за его утопичность), опирающиеся на веру в прогресс и трансформируемость общества, не учитывают структурную невозможность включения инаковости (в любых ее проявлениях: квир / женское / транс / blackness и т.д.) в порядок «человеческого» и «смысла».
Эдельман настаивает, — а я соглашаюсь с ним, — что квир нельзя и не нужно утверждать как идентичность, потому что это не субстанция и не принадлежность. квир являет собой негативное обозначение отсутствия, символического «провала», того, что исключено из структуры смысла, но делает её возможной именно через своё исключение. все это опирается на лакановскую идею ab-sens (отсутствия смысла), связанную с категорией пола как тем, что невозможно назвать или вписать в язык. исследователь утверждает, что любые позитивные утверждения («квир-идентичность», «black lives matter», «liberationist pedagogies») лишь маскируют это структурное исключение, превращая пустоту и невозможность в понятные и «приемлемые» формы.
поэтому, по его мысли, квир — это не то, что можно признать юридически и вписать в политику идентичностей. квир — это ироническая сила, которая подрывает саму возможность тотального смысла и включения во "всё". именно в этом ее политический потенциал; не в надежде, а в негативности, пессимизме, отказе от утопии.
*мнение читателей может не совпадать с мнением редакции, и редакция это уважает.
Эдельман занимается критикой утопических и позитивистских направлений в квир-теории. он утверждает, что такие подходы (например, работы Хосе Муньоса, которого я лично не очень люблю именно за его утопичность), опирающиеся на веру в прогресс и трансформируемость общества, не учитывают структурную невозможность включения инаковости (в любых ее проявлениях: квир / женское / транс / blackness и т.д.) в порядок «человеческого» и «смысла».
Эдельман настаивает, — а я соглашаюсь с ним, — что квир нельзя и не нужно утверждать как идентичность, потому что это не субстанция и не принадлежность. квир являет собой негативное обозначение отсутствия, символического «провала», того, что исключено из структуры смысла, но делает её возможной именно через своё исключение. все это опирается на лакановскую идею ab-sens (отсутствия смысла), связанную с категорией пола как тем, что невозможно назвать или вписать в язык. исследователь утверждает, что любые позитивные утверждения («квир-идентичность», «black lives matter», «liberationist pedagogies») лишь маскируют это структурное исключение, превращая пустоту и невозможность в понятные и «приемлемые» формы.
поэтому, по его мысли, квир — это не то, что можно признать юридически и вписать в политику идентичностей. квир — это ироническая сила, которая подрывает саму возможность тотального смысла и включения во "всё". именно в этом ее политический потенциал; не в надежде, а в негативности, пессимизме, отказе от утопии.
*мнение читателей может не совпадать с мнением редакции, и редакция это уважает.
❤19💋1
университетский конспект как переходный объект любовного предписания
вчера от нечего делать пересмотрела «операцию "ы"» и снова удивилась, насколько вторая новелла фильма про Шурика и Лиду симптоматична для всех нас, живущих в университетском дискурсе. об этом хорошо пишет В. Мазин:
Мазин В. «Наваждение»: Любовь со второго взгляда // Мазин В., Погребняк А. Эпизоды советского кино. 2024. С. 47-48.
вчера от нечего делать пересмотрела «операцию "ы"» и снова удивилась, насколько вторая новелла фильма про Шурика и Лиду симптоматична для всех нас, живущих в университетском дискурсе. об этом хорошо пишет В. Мазин:
История начинается с предэкзаменационной лихорадки. Наваждение при таких обстоятельствах не должно удивлять. Шурик одержим, он отчаянно ищет конспект, ничего не замечая вокруг. А что вокруг? Торжество университетского дискурса — вот что вокруг: на экране — математические формулы, конспекты, книги, и все читают, даже памятник.
После ряда неудачных попыток Шурику наконец улыбается счастье: в трамвае его взгляд падает на вожделенную тетрадку. Счастливый случай. Знание — в руках девушки. Даже если Шурик и не обращает никакого внимания на того, у кого в руках жизненно важный конспект, объект знания предписывает любовь. Этот объект переносит любовь, и, как говорит Жак Лакан, если перенос — это любовь, то это любовь к знанию. Формула бессознательной любви Шурика: в чьих руках конспект, ту он и полюбит. Выбор сделан, но Шурик об этом ничего не знает, он не догадывается, что его выбор уже сделан без него. Его голова занята другим, она сама по себе, а счастливый случай, обеспечивающий любовный выбор, — сам по себе.
<...> Ничто не может отвлечь Лиду и Шурика от места их пребывания — от конспекта. Они захвачены чтением. Они поглощены университетским дискурсом. Они читают за столом, едят, не замечая того, что именно они едят, затем раздеваются и ложатся на диван. Их телам жарко. Эрос и знание сближаются.
Эрос и знание совмещаются. Однако это не значит, что Лида и Шурик будут «заниматься» «сексуальными отношениями», которые, как известно, невозможны. Впрочем, кто-то волен сказать, что эта сцена воплощает торжество университетского дискурса: разделись, легли и читаем.
Учиться, учиться, учиться.
Мазин В. «Наваждение»: Любовь со второго взгляда // Мазин В., Погребняк А. Эпизоды советского кино. 2024. С. 47-48.
❤25👍2💘2
мой замечательный друг проделал большую и важную работу, обязательно прочитайте!
❤3
Forwarded from theotalks
сегодняшняя рекомендация (интенсивная! читать обязательно, будет тест) – лонгрид на сайте мемориала от вашего доброго друга про транс* в ссср
рассказываю вам о том, что оказывается, документы можно было (в основном теоретически, но иногда и практически) сменить с 1926 года, как проходила первый завершенный комплекс гендерно-аффирмативных операций, и как можно отследить идею демонстративности и влияния на "неокрепшие умы" с конца 1920х. в нынешнее время, когда не только на территории россии и бывшего советского союза педалируется мысль о трансгендерности как о феномене новейшей истории, свидетельства о жизни, любви и борьбе за спокойствие из времени и пространства, совсем закрытого для лгбт-контекста, кажутся особенно необходимыми.
а теперь дополнительная мысль для кулуара.
прочитав довольно дикое количество литературы на эту тему, я больше всего поразился и расстроился тому, насколько исследователи не хотят рассматривать трансгендерность как возможность объяснения поведения человека в истории. с упорством, достойным лучшего применения, гендерное диссиденство пытается быть объяснено исключительно через гомосексуальность.
случай евгения, про который я упоминаю вскользь, кажется особенно ярким – человек (не особо законно) поменял паспорт в двадцатые годы, женился на возлюбленной, говорил и писал о том, что никогда не чувствовал себя женщиной, использовал исключительно маскулинные местоимения и грамматический род. при этом, циснормативность заставляет всех предпринимать бесконечные попытки объяснить его поведение через желание встроиться в патриархальную структуру и получать от нее спокойствие и некую законность, будучи в "лесбийских отношениях".
в других случаях, историк чувствует себя обязанным бесконечно объяснять и "подтверждать" трансгендерность человека в истории – снова привет циснормативности.
я осознанно этого не делаю. несмотря на то, что большой частью моей мотивации был протест против идеи анти-историчности, я отказываюсь молить "обычного читателя" бесконечными аргументами о том, почему такое прочтение истории возможно. вместо cis until proven otherwise, я принимаю всех на веру. flip the narrative. trans until proven otherwise.
короче, читайте, пишите комментарии и сообщения с вашими мыслями, делитесь постом этим, а также в телеграме, инстике и твиттере на русском. на английском будет к вечеру. люблю вас, хорошего прайда.
рассказываю вам о том, что оказывается, документы можно было (в основном теоретически, но иногда и практически) сменить с 1926 года, как проходила первый завершенный комплекс гендерно-аффирмативных операций, и как можно отследить идею демонстративности и влияния на "неокрепшие умы" с конца 1920х. в нынешнее время, когда не только на территории россии и бывшего советского союза педалируется мысль о трансгендерности как о феномене новейшей истории, свидетельства о жизни, любви и борьбе за спокойствие из времени и пространства, совсем закрытого для лгбт-контекста, кажутся особенно необходимыми.
а теперь дополнительная мысль для кулуара.
прочитав довольно дикое количество литературы на эту тему, я больше всего поразился и расстроился тому, насколько исследователи не хотят рассматривать трансгендерность как возможность объяснения поведения человека в истории. с упорством, достойным лучшего применения, гендерное диссиденство пытается быть объяснено исключительно через гомосексуальность.
случай евгения, про который я упоминаю вскользь, кажется особенно ярким – человек (не особо законно) поменял паспорт в двадцатые годы, женился на возлюбленной, говорил и писал о том, что никогда не чувствовал себя женщиной, использовал исключительно маскулинные местоимения и грамматический род. при этом, циснормативность заставляет всех предпринимать бесконечные попытки объяснить его поведение через желание встроиться в патриархальную структуру и получать от нее спокойствие и некую законность, будучи в "лесбийских отношениях".
в других случаях, историк чувствует себя обязанным бесконечно объяснять и "подтверждать" трансгендерность человека в истории – снова привет циснормативности.
я осознанно этого не делаю. несмотря на то, что большой частью моей мотивации был протест против идеи анти-историчности, я отказываюсь молить "обычного читателя" бесконечными аргументами о том, почему такое прочтение истории возможно. вместо cis until proven otherwise, я принимаю всех на веру. flip the narrative. trans until proven otherwise.
короче, читайте, пишите комментарии и сообщения с вашими мыслями, делитесь постом этим, а также в телеграме, инстике и твиттере на русском. на английском будет к вечеру. люблю вас, хорошего прайда.
❤13🥰4🔥3👍1
немного о городах и телах
тишина в радиоэфире данного канала обусловена моей попыткой дописать статью и обязательно будет прервана в ближайшее время. тем не менее, удалось найти чуть-чуть свободного времени и финансовых средств, чтобы совершить первое американское путешествие в Ниагара-Фолс, посмотреть на водопады и границу с Канадой. прикрепляю фотографии, чтобы никто не усомнился в реальном существовании Ниагары и кантовской возвышенности происходящего, а также мой перевод небольшого кусочка статьи Элизабет Гросс «Bodies-Cities», который всегда в моей голове существует в роли своеобразной конспективной памятки по освоению новых городов:
🫧 «Во-первых, не существует естественной или идеальной среды обитания для тела, не существует «идеального» города, если оценивать с точки зрения здоровья и благополучия тела. Если наши тела не являются культурно предопределенными (culturally pregiven), то построенная среда не может отчуждать тела, которые она сама же и производит. Однако, что может оказаться нежелательным, так это быстрая трансформация среды, когда тело, вписанное в одну культурную среду, невольно оказывается в другой. Это не значит, что в городах нет неблагоприятной среды обитания, скорее, в них нет ничего внутренне присущего/эссенциального, что делало бы их отчуждающими или неестественными. Вопрос заключается не в том, как нам отличать благоприятную среду от неблагоприятной, но в том, как нам исследовать разные города, разные социокультурные среды с точки зрения их активного продуцирования тел своих обитателей.
🦪 Во-вторых, существует ряд общих эффектов, вызываемых городскими пейзажами, которые могут быть конкретизированы в отдельных случаях. В частности, мы можем сказать, что город помогает:
1. ориентироваться в сенсорной и перцептивной информации, поскольку он способствует формированию специфических представлений о пространственности;
2. ориентироваться и организовывать семейные, сексуальные и социальные отношения, поскольку город, так же как и государство, делит культурную жизнь на публичную и частную области, географически разделяя и определяя конкретные социальные позиции, которые занимают индивиды и группы. Между индивидами и социальными группами устанавливаются горизонтальные или контингентные связи, образующие бытовые и поколенческие различия. Это роли и средства, с помощью которых тела индивидуализируются и становятся субъектами;
3. структура и планировка города также обеспечивают и организуют циркуляцию информации и структурируют социальный и региональный доступ к товарам и услугам; и
4. форма и структура города обеспечивают контекст, в котором происходит интернализация или привыкание к социальным правилам и ожиданиям, чтобы обеспечить социальное соответствие или, в противном случае, отвести социальную маргинальность на безопасное расстояние (геттоизация). Это означает, что город должен рассматриваться как непосредственный локус производства и циркуляции власти».
тишина в радиоэфире данного канала обусловена моей попыткой дописать статью и обязательно будет прервана в ближайшее время. тем не менее, удалось найти чуть-чуть свободного времени и финансовых средств, чтобы совершить первое американское путешествие в Ниагара-Фолс, посмотреть на водопады и границу с Канадой. прикрепляю фотографии, чтобы никто не усомнился в реальном существовании Ниагары и кантовской возвышенности происходящего, а также мой перевод небольшого кусочка статьи Элизабет Гросс «Bodies-Cities», который всегда в моей голове существует в роли своеобразной конспективной памятки по освоению новых городов:
1. ориентироваться в сенсорной и перцептивной информации, поскольку он способствует формированию специфических представлений о пространственности;
2. ориентироваться и организовывать семейные, сексуальные и социальные отношения, поскольку город, так же как и государство, делит культурную жизнь на публичную и частную области, географически разделяя и определяя конкретные социальные позиции, которые занимают индивиды и группы. Между индивидами и социальными группами устанавливаются горизонтальные или контингентные связи, образующие бытовые и поколенческие различия. Это роли и средства, с помощью которых тела индивидуализируются и становятся субъектами;
3. структура и планировка города также обеспечивают и организуют циркуляцию информации и структурируют социальный и региональный доступ к товарам и услугам; и
4. форма и структура города обеспечивают контекст, в котором происходит интернализация или привыкание к социальным правилам и ожиданиям, чтобы обеспечить социальное соответствие или, в противном случае, отвести социальную маргинальность на безопасное расстояние (геттоизация). Это означает, что город должен рассматриваться как непосредственный локус производства и циркуляции власти».
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤15🔥2
думая о поэтических преломлениях Ниагары, в моей голове эти два текста, бесспорно, вступают в диалог:
В. Хлебников:
Д.А. Пригов:
В. Хлебников:
От поцелуев нежных странника
Вся современность ниагарится.
Ведь только, только Ниагаре
Воскликну некогда: «Товарищ!»
Д.А. Пригов:
Куриный суп, бывает, варишь
А в супе курица лежит
И сердце у тебя дрожит
И ты ей говоришь: Товарищь! -
Тамбовский волк тебе товарищ! -
И губы у нее дрожат
Мне имя есть Анавелах
И жаркий аравийский прах -
Мне товарищ
❤16🕊1
на этой неделе в замечательном дружеском канале замечательных друзей буду размышлять вслух про флюидность!
❤11
Forwarded from project × talents
Разбей себя!» — и шепотом: «Разбей,
разбей себя, как зеркало кривое,
перед которым встали — и оно
осталось пусто». И она в ответ
кивает и захлопывает том.
На этом сад кончается. А там —
широкая осенняя свобода
и быстрый холод, и горячий шаг,
и чье-то сердце в сердце отдается,
и в листьях бьется, и гремит в ушах.
#флюидность
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤25💘1
когда-то давно, зимой 2017 года, когда я шла по утренним пензенским сугробам в школу, я впервые услышала в своих наушниках песню «супермаркет» великой группы «пошлая молли». как сейчас помню, что моей первой мыслью было — о, так это же «заблудившийся трамвай» в эпоху развитого капитализма! спустя 8 лет эта компаративная линия не отпускает меня, поэтому я наконец-то решила ее вербализовать, и вот вам доказательства:
✨ конечно же, сразу бросается в глаза идентичный финал текстов. см. у Гумилева:
и у Кирилла Бледного:
призрак бродит по русскоязычной лирике — призрак некой Машеньки, который не дает покоя романтическому герою ни в 1919 году, ни в 2017. хонтологическая ее сущность все еще остается мне не ясна: в вариацию героини «Капитанской дочки» я не верю, богоискательную природу русского мужчины, вечно тоскующего по непорочной деве, отрицать сложно, но это вариант неоригинальный. предлагайте свои варианты в комментариях.
✨ сходство финалов несомненное, и на нем можно было бы уже остановиться, но нет. действительно модернистским текст ПМ делает мотив сна:
с него начинается песня, и четырехкратное повторение не оставляет сомнений, что все происходящее дальше будет относиться к миру потустороннему. травмай Гумилева, может быть, более динамичен, чем жуткий сон Бледного, но в обоих текстах мы наблюдаем эксплицитное балладное начало. оба героя попадают в новое, опасное пространство — продажа мертвых голов в «трамвае», насилие со стороны полицейских в «супермаркете», — и выход из него возможен только в мир ноуменальный, непознаваемый, т.е. в сон или смерть.
✨ но вы спросите, где же знаменитое гумилевское расподобление внутри бездны времен в тексте ПМ? позволю себе напомнить кульминационную строфу из «трамвая»:
и сразу все становится понятным. какой феномен в 2017 году дарует нам единственную свободу? откуда бьет свет посреди самых темных российских ночей? что является медиумом между миром живых и миром мертвых в эпоху позднего капитализма? правильно — супермаркет. поэтому лирический герой Бледного так стремится проникнуть туда и посвящает ему весь текст. маргинализованному субъекту уже недоступна элитарная роскошь Петербурга и петербургского текста, еще более классово далека от него возможность отслужить молебен в Исакии. супермаркет — вот оно новое пространство молебнов и панихид, божество секулярной цивилизации, временное спасение от боли в сердце.
И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить!
и у Кирилла Бледного:
Пацаны, пацаны, дайте телефон
Умираю
, сам
Пацаны, пацаны, дайте телефон
Я
страдаю
, да
Пацаны, пацаны, дайте телефон
Маша, Машенька
призрак бродит по русскоязычной лирике — призрак некой Машеньки, который не дает покоя романтическому герою ни в 1919 году, ни в 2017. хонтологическая ее сущность все еще остается мне не ясна: в вариацию героини «Капитанской дочки» я не верю, богоискательную природу русского мужчины, вечно тоскующего по непорочной деве, отрицать сложно, но это вариант неоригинальный. предлагайте свои варианты в комментариях.
С друзьями
спали
под мостом
Мне
снился сон
, мне
снился сон
(Мне
снился сон
)
Где ты даёшь то тем, то тем (Туда-сюда)
И не забуду никогда (Тот
жуткий сон
)
с него начинается песня, и четырехкратное повторение не оставляет сомнений, что все происходящее дальше будет относиться к миру потустороннему. травмай Гумилева, может быть, более динамичен, чем жуткий сон Бледного, но в обоих текстах мы наблюдаем эксплицитное балладное начало. оба героя попадают в новое, опасное пространство — продажа мертвых голов в «трамвае», насилие со стороны полицейских в «супермаркете», — и выход из него возможен только в мир ноуменальный, непознаваемый, т.е. в сон или смерть.
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
и сразу все становится понятным. какой феномен в 2017 году дарует нам единственную свободу? откуда бьет свет посреди самых темных российских ночей? что является медиумом между миром живых и миром мертвых в эпоху позднего капитализма? правильно — супермаркет. поэтому лирический герой Бледного так стремится проникнуть туда и посвящает ему весь текст. маргинализованному субъекту уже недоступна элитарная роскошь Петербурга и петербургского текста, еще более классово далека от него возможность отслужить молебен в Исакии. супермаркет — вот оно новое пространство молебнов и панихид, божество секулярной цивилизации, временное спасение от боли в сердце.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤29🤯13❤🔥5👍1💯1💋1
Как часто бывает в наши дни, когда я думаю об истории своей семьи, мне приходится вспоминать о бушующих сегодня в мире войнах в нескольких сотнях километров от меня, о непостижимой трагедии, которая теперь происходит словно только на задворках нашего сознания, в то время как мы продолжаем по большей части спокойно вести привычную повседневную жизнь, лишь изредка тревожась из-за новостей, причиняющих особое беспокойство.
Какую роль играют для нас исторические травмы, которые мы так и не побороли — ни индивидуально, ни коллективно?
Могут ли они — прямо или косвенно передаваясь из поколения в поколение, — обуславливать нынешние травмы, изо дня в день вновь порождаемые войной, насилием и бегством? Чревата ли коллективная «неспособность к скорби», которую психолог Маргарете Митчерлих диагностировала у немцев послевоенного времени, последствиями для всех нас сегодня? Сколько раз можно пережить конец света — лично и коллективно? Сколько смертей, сколько травм может пережить человек, группа, регион, культура, страна, общество — не сломавшись? Как можно однажды начать жить дальше после каждого из этих концов света? И как получается так, что мы всегда продолжаем жить — в этих дебрях историй и истории, — причем зная, что следующий конец света уже ждет нас? Даже при этих мыслях я наталкиваюсь на уже ставшую мне привычной неспособность понять, невозможность найти слова.
Как пишет Джулия Самюэль, ущерб, который наносит нам горе, вызван не самой болью, а всем тем, что мы делаем, стремясь избежать ее, не признавать, забыть о ней. Другими словами, как писали об этом Хайдеггер и Ясперс, он вызван многочисленными механизмами защиты и отщепления — собственными анестетиками, которые привязывают нас к несобственной жизни.
Может, именно поэтому я ощущаю бессилие, когда нынешнее субапокалиптическое состояние мира подбирается ко мне слишком близко, и, обсуждая это с друзьями, словно попадаю в затягивающуюся сеть. С каждым днем мне все больше кажется, что я выступаю свидетелем огромного посттравматического стресса — моего и тех, с кем я разговариваю. Он только лишь крепнет, производя все больше страха и причиняя все больше боли: из-за пандемии, высокой смертности и обусловленных ею страхов, из-за последствий изменения климата, все более тревожных день ото дня, из-за войны и непрекращающегося раскола нашего общества.
Интуитивно мы боимся своей скорби. Мы так часто связываем ее со смертью и потерями, что начинаем ассоциировать ее с ними. Но боль и эмоции горя — это не сами потери. Они выступают реакцией на них, и ее надо пережить и испытать, если мы хотим научиться справляться с ними. Облегчить боль можно, только если найти способ принять реальность, которую мы бессознательно отвергаем. Ощущение психической целостности можно вернуть, только если научиться принимать, что
в жизни есть вещи, которые нельзя исправить, загладить, улучшить или обратить вспять.
Я думаю, это относится не только к индивидуальным потерям, но и к утратам, которые мы переживаем коллективно, к субапокалиптической ситуации, все чаще отбрасывающей тень одного из вариантов конца света у Деррида. Возможно, в этом и заключается самый большой вызов нашего времени потерь:
научиться жить с болью горя и через нее найти обратный путь в собственную жизнь
.
Шрайбер Д. Время потерь. Как мы учимся отпускать.
🔥8❤5💔3
из эссе О. Седаковой «Поэзия и антропология»:
Это был диссидент, которого в 70-е годы посадили и много месяцев ежедневно допрашивали. От него требовали подписать какие-то показания и выступить с публичным покаянием, как тогда было принято. «К какому-то моменту, – рассказывает он, – мне стало все равно. Я проснулся с чувством, что сегодня подпишу все, что требуется. Не от страха, а потому что все равно. Ничего уже ничего не значит. И тут вдруг у меня в уме возникло стихотворение Мандельштама, с начала до конца: «Флейты греческой тэта и йота». И я пережил, наверное, то, что, как мне рассказывали церковные люди, они переживают после причастия, я тогда же так подумал: наверное, это то самое. Целый мир, весь, и свою причастность к нему. И после этого я уже твердо знал, что ничего не подпишу. Это уже невозможно. И они это поняли, и с этого дня больше ничего от меня не добивались, отправили куда нужно».
Флейты греческой тэта и йота –
Словно ей не хватало молвы –
Неизваянная, без отчета,
Зрела, маялась, шла через рвы.
И ее невозможно покинуть,
Стиснув зубы, ее не унять,
И в слова языком не продвинуть,
И губами ее не размять.
А флейтист не узнает покоя:
Ему кажется, что он один,
Что когда-то он море родное
Из сиреневых вылепил глин...
Звонким шепотом честолюбивым,
Вспоминающим топотом губ
Он торопится быть бережливым,
Емлет звуки – опрятен и скуп.
Вслед за ним мы его не повторим,
Комья глины в ладонях моря,
И когда я наполнился морем –
Мором стала мне мера моя...
И свои-то мне губы не любы –
И убийство на том же корню –
И невольно на убыль, на убыль
Равноденствие флейты клоню.
7 апреля 1937
Это был диссидент, которого в 70-е годы посадили и много месяцев ежедневно допрашивали. От него требовали подписать какие-то показания и выступить с публичным покаянием, как тогда было принято. «К какому-то моменту, – рассказывает он, – мне стало все равно. Я проснулся с чувством, что сегодня подпишу все, что требуется. Не от страха, а потому что все равно. Ничего уже ничего не значит. И тут вдруг у меня в уме возникло стихотворение Мандельштама, с начала до конца: «Флейты греческой тэта и йота». И я пережил, наверное, то, что, как мне рассказывали церковные люди, они переживают после причастия, я тогда же так подумал: наверное, это то самое. Целый мир, весь, и свою причастность к нему. И после этого я уже твердо знал, что ничего не подпишу. Это уже невозможно. И они это поняли, и с этого дня больше ничего от меня не добивались, отправили куда нужно».
Флейты греческой тэта и йота –
Словно ей не хватало молвы –
Неизваянная, без отчета,
Зрела, маялась, шла через рвы.
И ее невозможно покинуть,
Стиснув зубы, ее не унять,
И в слова языком не продвинуть,
И губами ее не размять.
А флейтист не узнает покоя:
Ему кажется, что он один,
Что когда-то он море родное
Из сиреневых вылепил глин...
Звонким шепотом честолюбивым,
Вспоминающим топотом губ
Он торопится быть бережливым,
Емлет звуки – опрятен и скуп.
Вслед за ним мы его не повторим,
Комья глины в ладонях моря,
И когда я наполнился морем –
Мором стала мне мера моя...
И свои-то мне губы не любы –
И убийство на том же корню –
И невольно на убыль, на убыль
Равноденствие флейты клоню.
7 апреля 1937
❤5🔥3
личное — это академическое
из эссе О. Седаковой «Поэзия и антропология»: Это был диссидент, которого в 70-е годы посадили и много месяцев ежедневно допрашивали. От него требовали подписать какие-то показания и выступить с публичным покаянием, как тогда было принято. «К какому-то моменту…
«Люди более сведущие, чем я, в философской и богословской проблематике, могут сказать, с чем может быть сопоставлена поэзия как антропологический опыт, опыт человека невероятного, homo impossibilis, встречающего в себе не столько «другого, неведомого себя», «моментальную личность», «музыкальный субъект», сколько чистое согласие исчезнуть («Я к смерти готов») – на пороге, в начале, в обещании чего-то совершенно иного, что он узнает при этом как предельно родное. Сопоставимо ли это с тем, что называют естественным созерцанием, естественной мистикой?
Но существенно то, что этот опыт (в отличие от непередаваемого, невыразимого опыта «естественной мистики» как его обыкновенно характеризуют) – опыт разделимый и оглашаемый. Произведение не описывает и не пересказывает его, а непосредственно являет, «разыгрывает»: в самом веществе художественной вещи это событие формы и исполняется. Оно происходит и в авторе, и в его читателе – и еще неизвестно, где полнее (ведь эти стихи Мандельштама сказаны не «от лица флейтиста»: они передают преображение слушателя, который выступает из начального «мы»; они говорят скорее о вдохновении чтения-слушания, а не о вдохновении создания-извлечения звука). Читателю его мера становится мором. Он теперь тоже тот, кто когда-то создал мир, и поэтому с ним уже ничего не сделаешь».
Но существенно то, что этот опыт (в отличие от непередаваемого, невыразимого опыта «естественной мистики» как его обыкновенно характеризуют) – опыт разделимый и оглашаемый. Произведение не описывает и не пересказывает его, а непосредственно являет, «разыгрывает»: в самом веществе художественной вещи это событие формы и исполняется. Оно происходит и в авторе, и в его читателе – и еще неизвестно, где полнее (ведь эти стихи Мандельштама сказаны не «от лица флейтиста»: они передают преображение слушателя, который выступает из начального «мы»; они говорят скорее о вдохновении чтения-слушания, а не о вдохновении создания-извлечения звука). Читателю его мера становится мором. Он теперь тоже тот, кто когда-то создал мир, и поэтому с ним уже ничего не сделаешь».
❤6