/не повеситься в двадцать шесть/

Стать самым сильным твоим воином,
самым преданным твоим сыном,
внимательной чуткой душой
с тонким восприятием мира,

ангелом со световым мечом,
целителем, оживляющим мертвых
прикосновением рук,

искусственным спутником Марса,
бороздящим просторы космоса
в поисках признаков жизни,

верным другом и честным судьей,
и жертвой, и палачом,
и тетивой, и струной,

прокаженным,
полярной звездой,
закатом над южным морем,

шагом путника в темноте,
дыханием дикого зверя,
спокойного перед прыжком,
и выжившим, и убитым

быть.

Не повеситься в двадцать шесть -
такая вот цель
на год. 

/насекомое/

Я, кажется, понял всеобщую дрочку на литературу двадцатого века.
Утром я просыпаюсь,
потом пытаюсь
разглядеть в зеркале человека

или хотя бы что - то человекоподобное.
Если увидишь на улице большое страшное насекомое,
помни, что это я,
относись по - доброму.

Я читал Кафку,
я знаю, мелкие офисные работники
не попадают в Замок и точно не попадают в рай.
Если увидишь на улице грустное мерзкое насекомое,
помни, что это я,
пожалуйста,
наступай.

/мы не выживем в раю/

Баю-баюшки-баю,
может, я себя убью?

Надо, батюшки, к врачу;
стало слишком много чувств.

Обернись и сделай круг.
Может, я себе не друг?

Может, я свой злейший враг
и сломаюсь просто так?

Буду резать, буду бить,
буду жечь и буду шить

и залью водой живой
каждый старый ножевой.

Вышел месяц из тумана,
снова рваной стала рана.

Баю-баюшки-баю,
мы не выживем в раю.

/крысиный король/

Представляют ли крысы бога
как крысиного короля?
Сбился стаей,
сплелся хвостами,
стал бессмертным
и вуаля.

Как таких как ты носит земля?
И как терпит таких как я?

Сколько нужно еще вранья,
чтоб достигнуть небытия?

Ненавидишь меня ты, ненавижу себя я.
В ожидании судного дня

мы свиваемся в кольца,
вгрызаемся в глотки,
в небесный глядим потолок,

чтоб в блестящей короне в сиянии солнца
нас заметил жестокий бог,

прикоснулся ко лбу своей теплой ладонью
и отогнал всю боль.

Ах ты, моя помойная крыса,
моего сердца король.

/цыганка/

Я возвращался домой из Минска. Ты всю неделю мне не писала. Я думал, нормально ли будет мне в офис тебе принести цветы.

Со мной на соседних креслах в экспрессе ехали две цыганки. А я бы хотел, чтобы со мной ехала ты.


И поезд несся через поля и ночную усталость, сквозь маленькие деревни среди темноты.

Одна из них предложила мне погадать, и я спросил, суждена ли мне ты.


Она долго водила пальцем мне по ладони, говорила что - то про карьеру и бизнес, даже про собственное поместье;

я не воспринимал всерьез.

Когда я прямо спросил, возможно ли, что мы с этой женщиной будем вместе,

(имея ввиду, конечно, тебя)
она сказала, что для меня все бесплатно,
если я задам ей другой вопрос.

/андерсен/

Разбитое свое сердце я положу на мокрую гальку.
А ведь говорил себе - поберегись ее, бойся, остерегайся.

Глаза как темная ночь над морем, улыбка фавна, прическа диснеевской Ариэль -
ты смотришь в сторону, но в меня попадаешь в цель.

А говорил себе - не парь голову и живи, никого не любя.
Кстати, бедный Андерсен написал «Русалочку» про себя

и, может, понял бы, как я стою здесь, дурак, сгорая.
Большая волна накрывает берег от края до края,
ничего от меня как будто не оставляя.

И когда ты повернешь вполоборота голову,
от меня не останется даже голоса.

Смотри, я таю. Меня растерзает вода, прости.
Ты просто странник, а я препятствие на пути.

Но в моем сердце поют сирены.
Не знаю, как я сюда пришел.
Стою и смотрю как мои колени,
блестя, исчезают в шипящей пене.
Ты меня оставишь без сожалений.
И вряд ли все будет хорошо.

/сказка илистого дна/

Те, кого любил давно,
опустились все на дно,

тянут руки через ил.
Только я их не простил.

Не подам своей руки -
им не выйти из реки.

Обвила их как змея
голубая чешуя.

В небе полная луна.
Взгляд мой достигает дна,

и зрачки по три ряда
смотрят прямо из пруда.

Жаль, от сердца моего
не осталось ничего -

жадно смотришь в душу мне,
а она на том же дне.

Вот любовь, но от любви
нож в груди и рот в крови.

/взрыв/

Что ты смотришь
глазами волчьими
из норы?
Проходные дворы.
Вой собаки из конуры.

Ой, ну что же такое?
Вовек не найти покоя.
Жизнь - минное поле.

Наступил не туда, и
взрыв.

/в голову/

Ты можешь не извиняться.
Не помню я, как прощать.
Не петь эту сладкую песнь
про то,
что всё будет по - другому.
Любовь без тени сомнений
ты можешь не обещать
и можешь встать на колени.

Я выстрелю в голову.

/декабрь/

Декабрь придёт,
занесёт жёстким снегом
моё уставшее злое лицо.

Не приезжай никогда ко мне и
выкинь к чёрту кольцо.

Не вспоминай, не пиши, просто сгинь,
как я сгину в сердце метели.

Ты очень хотела найти постель.
Но нет нам нигде постели. 

/романс/

Я в целом готов умереть в муках,
раз счастья нам не дано.

Не чужд я эстетики декаданса.
Дешёвое пью вино.
«Собрание» вишня. Дым сигаретный.
Отечественное кино.

И сердце повреждено.

Мне жаль, мы не за одно.
Мне жаль, я не знаю, где ты.

Но что мне сказать? Люби.
Даже если кровит,
люби.
Реви,
рубаху на себе рви,
но люби.
А окажется невзаимно - умрёшь поэтом.
Если любишь, никогда не жалей об этом.

/сентиментальный мертвец/

Последняя пуля,
и стекла вокруг звенят.
К сожалению, вся эта хуйня -
в меня.

И вот я стою, дырявый как решето,
в осколках своего шерстяного пальто.

Не знаю как, пока не не приехал врач,
прийти к тебе и сказать:
- Ну что ты? Не плачь.

Не знаю как, пока роют могилу мою,
на ухо тебе прошептать:
- Я тебя люблю.

/кочевник/


Я кочевник.
Мне не существует нигде покоя.
Я  смотрю в глаза ночи и только так понимаю, кто я.


*


Хочешь, я предоставлю тебе список мест, которые для меня
были домом,
ласковым и знакомым,
правда, на два - три дня?


*


Сердце  мое - пламя,
горе -  крик лебедей, 
родина мне - руки знавших меня людей.


*


Я знаю,  ты свою любишь  клетку.
Не извиняйся. Люби. Молчи.

Сейчас я докурю сигарету. 
Затопчу костер свой.
Сгину в ночи.

/не надо так делать/


Не делай мне больно,
не танцуй на моих костях,
не вонзай в меня нож
(хотя бы не при гостях),

не убей, не солги и голову не еби
и, главное, пожалуйста,
не люби.

/подснежник/


Я без пули убит.
Без вина я пьян.
Виноват без вины.

Надо мною отряд
марширует солдат,
видит вещие сны.

Я лежу как в бреду
и, пока не взойду,
никуда не пойду
до весны.

/как дела?/


Если вдруг ты услышишь это, ты будешь в полном восторге:
каждый день с той поры, когда ты, как считает следствие, умерла,

я по старой привычке с утра обзваниваю все городские морги,
просто чтоб поскулить, прорыдаться в трубку, узнать, как там у тебя
дела.

/был собой/


Был почти что
черной водой внутри проруби,
неприбывшим поездом на вокзале.

Не пришел на свои же похороны,
потому что меня не звали.

Так стояли они над сырой землей,
тяжело вздыхали,
кагор пили.

Не было тогда никого в могиле;
я был занят -
я был собой.

/твой/


Порастет могила густой травой,
встану я и приду к тебе неживой,

отопру замок собственным ключом
и скажу, что смерть чувствам нипочем.

Поцелуй мое бледное лицо.
Забери себе старое кольцо,

покрути в руках,
обнимай во сне.

Несмотря на страх,
помни обо мне.

На прощанье мне помаши платком,
вслед моей спине покрестись тайком.

Ты же знаешь, смерть
всех возьмет живых
и уложит тлеть
под покров травы.

Когда ты заснешь под сырой землей,
не снимай кольцо,
вспоминай:
я твой.

/помнишь?/

Из тюрьмы своей головы
сквозь решетку своих зрачков
обещаю помнить твое
имя вовеки веков.

Все вокруг врут, что не умрут.
Смерть - охотник, нагонит свое.
Взгляд сквозь прутья на пару секунд;
может, помнишь имя мое?

/где теперь я и где Париж/

В госпитале мне снится:
меня отпустили на один день с этой странной войны в ваш дивный сад.

Розы следят за нами из таинственной глубины колючих кустов.
Соцветия душицы шепчут что - то о смерти на своем дурном языке,
ведь так тяжело дожить хотя бы
до следующего лета.

И мы как цветы
теряем головы,
падая в землю.

Вы разливаете по бокалам что - то, похожее на french 75,
и ваши ладони воздушно легки.

Вы по обычаю заводите разговор издалека.
Вы спрашиваете о Париже, хотя где теперь я и где Париж.
Мне жаль, но я не могу говорить
о газетах, справочниках и иллюстрированных календарях,
вездесущих трамваях,
электрическом освещении.

Я смотрю на вас из тяжелого плена  своей головы.
Я сам весь какой - то не свой.

И я на миг забываюсь. Лёд в бокале так невесом.
Только неотвратимая духота и довлеющая спелость вишен
напоминают мне о близости смерти.

Воздух как будто звенит.

Вы будете нараспев произносить названия цветов: марсала, авантюрин.

Вы хотите что-то эдакое яркое вырастить,
и непременно, чтоб этим летом.

Но эти странные, густые слова напоминают о чём-то недостигнутом:
вишнево - апельсинный …
медовый  …
радужный …
светящийся перламутр …

Я расслабляюсь, чувствуя, бой мой окончен,
не быть же бою среди цветов.

И вдруг вы мне смотрите прямо в глаза и без сожаления
спрашиваете:
- Как же так вышло, что даже смерть вам не помешала прийти? Может быть, во всем виноваты цветы? Это Мари их подбирает для вашей могилы. Но у неё такой дурной вкус. Хотите, я её попрошу заменить их?

Я пытаюсь ответить, сказать:
- Я пришел. Я скучал. Я любил. Я здесь. Я не умер.
Я пытаюсь произнести хоть слово, но мой голос тонет в траве.

А когда я просыпаюсь,
я не вижу перед глазами
ничего кроме бинтов.

Они как непреходящий светящийся снег, 
до безумия белый,
болезненно яркий.

Со мной не говорят. 
Я будто бы предмет -
расстроенный рояль
и третий лишний в комнате.

Говорят про меня, не стесняясь:
- Боже мой! Как же так?
А вас крестным знаменем когда - либо осеняли врачи?

Ну и где теперь я
и где Париж?