/волки/

Мальчик, который кричал: «Волки!»,
потерял доверие стада овец,
лишился их беспечных сердец.
Все разбрелись они по другим стадам.
Тут возникает вопрос: всегда ли

дело в мальчике или в овце?
Но ты посмотри, таясь и украдкой.
Может быть, в самом конце
его увлечет чье - то чужое сердце
(что вообще понять в этом подлеце?),
и чужая улыбка притворно скалиться
будет у него на лице.

Мальчик, который кричал: «Волки!», нажил в городе много врагов.
И никогда волков
мы не видели, видели только лишь таких как ты дураков.
Взял напиздел всем и был таков.
Тебя, увы, от вранья не вылечить и не исправить вовеки веков.

Мальчик, который кричал: «Волки!»,
не докричался даже до них.
Боролся, бился. Так долго неволился.
Жаль, в обстоятельствах он не освоился,
а оступился и сдался, утих,
погряз в сомнениях черных своих.

Вокруг - всё пастбища и пустыри.
Его слова все дели на три.
Но вот и он говорит,
посмотри:
-Может быть, я прав был все это время?
Может быть, волк у меня внутри?

/лебединая песнь/

Подарок любимого человека -
боль до скончания века

и расставание без причины
вплоть до самой моей кончины.

Подбираясь нестройной походкой, вечер
печаль мне кладет на плечи.

Если б тебя переехал трамвай,
мне бы стало немного легче.

/шрам на пол-лица/

Теперь у нас и нет
почти что никого:
кто умер, кто предал,
а лучше б умер тоже.

Любовь - это кошмар
мучительный, похоже.

Ты богу врешь, но вот
обманешь ли его?


Теперь у нас вообще
такие чудеса,
такие небеса,
что вознестись не жалко:

любовь на полчаса,
дурная хрипотца,
и ложь глаза в глаза,
и страсть - сплошной азарт,
и выстрел в беглеца,
проклятие конца,
и хохот мертвеца,
и шрам на пол - лица.

/гроб/

Ты всегда говорила, что ты меня будешь любить до гроба.

Мы гуляли. Смеркалось. Март. Шли мимо похоронного магазина.

Ты сказала: - О, вот наконец - то гроб! - и дала по съебам.

Вот настолько ты, моя зазноба,
неотразима.

/сердце из леденца/

Сердце из леденца, а глаза бойца -
нежный белый ягненок с атласной розовой лентой
в гордом стаде раненная овца,
в слабом сердце дерзкий укус свинца.

Я все время пытался узнать, где ты.
Я все время пытался понять, с кем ты.

/умрем сейчас?/

Это первое лето, когда я знаю, что происходит вокруг:
вышел из больницы мой близкий друг,
время осыпается пылью с рук, 

пеплом сигареты, известью с потолка.
Ну а пока
в «МосКальяне» ложится на мои плечи твоя неуверенная рука, 
мое сердце становится рваной раной,
алым  бутоном цветка,
робкой пулей навылет  начинающего стрелка.

Вот она,
банальность любовного плена.
Я целую твое разбитое в кровь колено. 
Жажда, нарастающая  постепенно.
Пульсирующие вены.

И как мне прикажешь жить?
Советские архитектурные формы. 
Последние этажи.
На плече у меня полежи

полчаса до такси,
пока наши коллеги у бара  не начинают трезветь. 
Поговорим про смерть?
Я хочу умереть

в тот момент, когда я абсолютно счастлив,
без гнева,
без печали
по мелочам.

Так что, может, умрем сейчас?

/нокаут/

Мое сердце пропустило удар.
Да,
так бывает всегда,

когда вижу тебя. Ухожу в нокаут,
не поднимаюсь,
(досадно!)
падаю.

Счет до десяти - и реванша нет.
Чтоб обнажить мой хрупкий скелет,
достаточно одного
твоего
взгляда.

/я не хочу целоваться/

Ты ищешь меня? Вот он на полу в ванне я,
ненавижу необходимость физического существования.
Томные диалоги на кухне,
игры на раздевание.
Приспособление - способ выживания.
Прокуривать дыры в трепетных легких - вот и мое призвание.
Куда ты хочешь позвать меня?

Что ты такое есть?
Страдание - катализатор творчества, так что я снова здесь.

Постель как слепок с траншеи.
На твоей шее
мишень,

тебе в спину целится одиночество.
Я не хочу целоваться. Я знаю, чем все это кончится.

/раненая псина/

Взгляд выцепляет фото внутри твоего кармана,
ты носишь его у сердца.
Ты - охотник с ружьём, от победы пьяный,
я - раненое животное в нижнем углу экрана.
Странно, да?
Правда, странно?

А знаешь, что ещё странней?
За два года ты так привыкаешь к боли,
что всё узнаёшь о ней.

Но зато вне её - вообще ничего.
Когда - то так было красиво.
Почему ты не можешь вспомнить об этом, раненая псина,
любившая так сильно,
что, получая новый пинок, всегда говорила «спасибо»? 

Мечется сердце в рёбрах - оковах,
жизнь сжирает своих слабаков.

Сейчас скулить нет больше сил.

Я сдаюсь, я прошу пощады.
Ты говоришь:
- Нахуй надо?
Иней. Заморозки.
Выстрел. Занавес.
И я падаю.

/любовь сильнее смерти/

Мы пьем на брудершафт вино
в Лыткаринском лесу. Темно.
Ты говоришь:
- Ложись ко мне.
И я ложусь без боя.

Без боли, бога и вины
мы на секунду спасены.
И камера цепляет взгляд счастливого героя.

Я одинокий волк. В снегу
я сквозь флажки к тебе бегу.
Ты знай: я у тебя в долгу,
я без тебя б не спасся.
Охотник скалится в прицел;
я весь в крови, но все же цел.
К тебе я несся сквозь метель,
был бешеный от счастья.

Мы пьем на брудершафт вино
в такси, в кальянной и в кино.
Я в одиночку пью вину
за все, что натворил я:

за поцелуи, за стихи,
мечты, объятия, грехи
(быть может, все они плохи),
за комплименты и за всё,
что здесь наговорил я.

Меня найдут.
Меня убьют.
Меня зароют. Я сгнию.
Но я кричу тебе:
- Люблю!
Сопротивляюсь, черти!

Ты - путеводная звезда.
Ты - свет, ты - искра и вода,
и ты теперь во мне всегда.

Любовь сильнее смерти.

/не сбудется/

Ничего не сказать - я хочу к тебе прикоснуться,
я хочу в этот раз не дать всему наебнуться,

я хочу, чтобы мы заплатили за всё виной,
и всю боль унесло солёной морской волной,

чтобы бог слегка развёл облака руками
и смеялся над нами, счастливыми
дураками.

/госуслуги/

Зайди в свой аккаунт на «госуслугах»,
напиши, как ты предал лучшего друга

во все министерства, ведомства, прочие организации.

«Это вьюга, каторга, кали - юга».
Будь спокоен, сдержан, люби супруга.
Дом - работа, и не выходи из круга.

Помолчим?
Не живется нам друг без друга.

Вот и нехуй теперь огрызаться.

/гантенбайн/

Гантенбайн притворялся слепым, потому что - а хули нет.
Почему бы не притвориться тогда и мне?

Заклеив свои зрачки,
надев черные очки,
смыкаю дрожащие веки.

Прости,
я теперь не лгу,
я даже так не могу
разглядеть в тебе человека.

/не повеситься в двадцать шесть/

Стать самым сильным твоим воином,
самым преданным твоим сыном,
внимательной чуткой душой
с тонким восприятием мира,

ангелом со световым мечом,
целителем, оживляющим мертвых
прикосновением рук,

искусственным спутником Марса,
бороздящим просторы космоса
в поисках признаков жизни,

верным другом и честным судьей,
и жертвой, и палачом,
и тетивой, и струной,

прокаженным,
полярной звездой,
закатом над южным морем,

шагом путника в темноте,
дыханием дикого зверя,
спокойного перед прыжком,
и выжившим, и убитым

быть.

Не повеситься в двадцать шесть -
такая вот цель
на год. 

/насекомое/

Я, кажется, понял всеобщую дрочку на литературу двадцатого века.
Утром я просыпаюсь,
потом пытаюсь
разглядеть в зеркале человека

или хотя бы что - то человекоподобное.
Если увидишь на улице большое страшное насекомое,
помни, что это я,
относись по - доброму.

Я читал Кафку,
я знаю, мелкие офисные работники
не попадают в Замок и точно не попадают в рай.
Если увидишь на улице грустное мерзкое насекомое,
помни, что это я,
пожалуйста,
наступай.

/мы не выживем в раю/

Баю-баюшки-баю,
может, я себя убью?

Надо, батюшки, к врачу;
стало слишком много чувств.

Обернись и сделай круг.
Может, я себе не друг?

Может, я свой злейший враг
и сломаюсь просто так?

Буду резать, буду бить,
буду жечь и буду шить

и залью водой живой
каждый старый ножевой.

Вышел месяц из тумана,
снова рваной стала рана.

Баю-баюшки-баю,
мы не выживем в раю.

/крысиный король/

Представляют ли крысы бога
как крысиного короля?
Сбился стаей,
сплелся хвостами,
стал бессмертным
и вуаля.

Как таких как ты носит земля?
И как терпит таких как я?

Сколько нужно еще вранья,
чтоб достигнуть небытия?

Ненавидишь меня ты, ненавижу себя я.
В ожидании судного дня

мы свиваемся в кольца,
вгрызаемся в глотки,
в небесный глядим потолок,

чтоб в блестящей короне в сиянии солнца
нас заметил жестокий бог,

прикоснулся ко лбу своей теплой ладонью
и отогнал всю боль.

Ах ты, моя помойная крыса,
моего сердца король.

/цыганка/

Я возвращался домой из Минска. Ты всю неделю мне не писала. Я думал, нормально ли будет мне в офис тебе принести цветы.

Со мной на соседних креслах в экспрессе ехали две цыганки. А я бы хотел, чтобы со мной ехала ты.


И поезд несся через поля и ночную усталость, сквозь маленькие деревни среди темноты.

Одна из них предложила мне погадать, и я спросил, суждена ли мне ты.


Она долго водила пальцем мне по ладони, говорила что - то про карьеру и бизнес, даже про собственное поместье;

я не воспринимал всерьез.

Когда я прямо спросил, возможно ли, что мы с этой женщиной будем вместе,

(имея ввиду, конечно, тебя)
она сказала, что для меня все бесплатно,
если я задам ей другой вопрос.

/андерсен/

Разбитое свое сердце я положу на мокрую гальку.
А ведь говорил себе - поберегись ее, бойся, остерегайся.

Глаза как темная ночь над морем, улыбка фавна, прическа диснеевской Ариэль -
ты смотришь в сторону, но в меня попадаешь в цель.

А говорил себе - не парь голову и живи, никого не любя.
Кстати, бедный Андерсен написал «Русалочку» про себя

и, может, понял бы, как я стою здесь, дурак, сгорая.
Большая волна накрывает берег от края до края,
ничего от меня как будто не оставляя.

И когда ты повернешь вполоборота голову,
от меня не останется даже голоса.

Смотри, я таю. Меня растерзает вода, прости.
Ты просто странник, а я препятствие на пути.

Но в моем сердце поют сирены.
Не знаю, как я сюда пришел.
Стою и смотрю как мои колени,
блестя, исчезают в шипящей пене.
Ты меня оставишь без сожалений.
И вряд ли все будет хорошо.

/сказка илистого дна/

Те, кого любил давно,
опустились все на дно,

тянут руки через ил.
Только я их не простил.

Не подам своей руки -
им не выйти из реки.

Обвила их как змея
голубая чешуя.

В небе полная луна.
Взгляд мой достигает дна,

и зрачки по три ряда
смотрят прямо из пруда.

Жаль, от сердца моего
не осталось ничего -

жадно смотришь в душу мне,
а она на том же дне.

Вот любовь, но от любви
нож в груди и рот в крови.