/аид в аду/
Проснувшись сегодня утром
в своей бытовой круговерти,
я вдруг осознал,
что смертельно устал от смерти.
Бог смерти к ней чувствует отвращение. Я размышляю об этом день ото дня.
Ничто сильнее разочарования не ранило прежде меня,
даже Геракл с его разящим копьем, даже летящие в спину ножи.
Это все можно еще пережить.
Не ранили ни Асклепий, с чего - то решивший вдруг оживлять моих мертвецов,
ни сами мертвецы, порой чуть ли мне не плюющие прямо в лицо.
Мне надоело слушать изо дня в день вопли страдающих в соответствующей реке;
мне надоело, что по душам здесь как и тысячу лет назад не поговорить ни с кем;
гулять по лотосовым полям
со своей злой трехголовой собакой, которая загрызет.
Даже если ты уже умер, вообще не факт, что тебе повезет.
И моя трехголовая злая собака приносит мне чью - то крестцовую кость,
и я говорю:
- Что за беспредел, Цербер?
Меня пробирает злость.
- Цербер, это же надо быть таким дураком!
Старший брат очень злится, когда приходит в Аид за мертвыми и находит их не целиком.
Цербер, конечно, меня не слушает, он занят поиском новых костей.
Живые остерегаются смерти, а смерть - незванных живых гостей.
Моя любовь вернулась обратно наверх, ей наскучил этот надсадный не утихающий вой, этот треклятый мрак.
Можно увести женщину из жизни, но к сожалению не жизнь из женщины,
и нужно думать своей головой.
Так что скорей это я дурак.
Я хотел ей сказать на прощание: «Ну постарайся там полюбить меня»,
но ничего не осталось на моих губах кроме ее теплого имени.
И есть ужасная мысль: вероятно, она спит с другими.
Теперь она издевается. Присылает мне письма, и в каждом есть строчка: «Как там дела дома в аду?»
А я борюсь с соблазном ответить:
«Половина ада всегда в смятении, половина ада всегда в бреду»
или же еще лучше: «Мне стало больно, тоскливо и пусто, я здесь нигде тебя не найду».
Я иду к Стиксу. Мой друг по несчастью Харон в своей лодке как раз спускается по реке.
В лодке мертвецы - дикий ужас в их грустных глазах,
и монеты на языке.
Что на эти деньги купит Харон, весло сжимающий жадно в руке?
Я смотрю в мертвые лица,
и я прекрасно их изучил, я знаю их наизусть. Их глаза
полны трусливого вязкого страха.
Их мысли: «Я никогда не вернусь назад».
А я повесил на берегу плакат:
«Добро пожаловать в ад!»
Лодка прибывает, мертвецы в печали разбредаются на века.
Я хочу туда, где есть звездное небо
и густые перистые облака
и где на рассвете ласкает берег
океана трепетная рука.
Только так понимаешь -
невозможно любить вполсилы,
как нельзя умереть слегка.
И я говорю:
- Харон, дорогой мой друг. Я устал. Займи мое место, а меня отвези назад.
Но старик отвечает:
- Извините, хозяин, на ваше имя обратных билетов нет.
Чему я удивляюсь?
А ведь это и правда ад.
Проснувшись сегодня утром
в своей бытовой круговерти,
я вдруг осознал,
что смертельно устал от смерти.
Бог смерти к ней чувствует отвращение. Я размышляю об этом день ото дня.
Ничто сильнее разочарования не ранило прежде меня,
даже Геракл с его разящим копьем, даже летящие в спину ножи.
Это все можно еще пережить.
Не ранили ни Асклепий, с чего - то решивший вдруг оживлять моих мертвецов,
ни сами мертвецы, порой чуть ли мне не плюющие прямо в лицо.
Мне надоело слушать изо дня в день вопли страдающих в соответствующей реке;
мне надоело, что по душам здесь как и тысячу лет назад не поговорить ни с кем;
гулять по лотосовым полям
со своей злой трехголовой собакой, которая загрызет.
Даже если ты уже умер, вообще не факт, что тебе повезет.
И моя трехголовая злая собака приносит мне чью - то крестцовую кость,
и я говорю:
- Что за беспредел, Цербер?
Меня пробирает злость.
- Цербер, это же надо быть таким дураком!
Старший брат очень злится, когда приходит в Аид за мертвыми и находит их не целиком.
Цербер, конечно, меня не слушает, он занят поиском новых костей.
Живые остерегаются смерти, а смерть - незванных живых гостей.
Моя любовь вернулась обратно наверх, ей наскучил этот надсадный не утихающий вой, этот треклятый мрак.
Можно увести женщину из жизни, но к сожалению не жизнь из женщины,
и нужно думать своей головой.
Так что скорей это я дурак.
Я хотел ей сказать на прощание: «Ну постарайся там полюбить меня»,
но ничего не осталось на моих губах кроме ее теплого имени.
И есть ужасная мысль: вероятно, она спит с другими.
Теперь она издевается. Присылает мне письма, и в каждом есть строчка: «Как там дела дома в аду?»
А я борюсь с соблазном ответить:
«Половина ада всегда в смятении, половина ада всегда в бреду»
или же еще лучше: «Мне стало больно, тоскливо и пусто, я здесь нигде тебя не найду».
Я иду к Стиксу. Мой друг по несчастью Харон в своей лодке как раз спускается по реке.
В лодке мертвецы - дикий ужас в их грустных глазах,
и монеты на языке.
Что на эти деньги купит Харон, весло сжимающий жадно в руке?
Я смотрю в мертвые лица,
и я прекрасно их изучил, я знаю их наизусть. Их глаза
полны трусливого вязкого страха.
Их мысли: «Я никогда не вернусь назад».
А я повесил на берегу плакат:
«Добро пожаловать в ад!»
Лодка прибывает, мертвецы в печали разбредаются на века.
Я хочу туда, где есть звездное небо
и густые перистые облака
и где на рассвете ласкает берег
океана трепетная рука.
Только так понимаешь -
невозможно любить вполсилы,
как нельзя умереть слегка.
И я говорю:
- Харон, дорогой мой друг. Я устал. Займи мое место, а меня отвези назад.
Но старик отвечает:
- Извините, хозяин, на ваше имя обратных билетов нет.
Чему я удивляюсь?
А ведь это и правда ад.
/текст для самой любимой бывшей/
Как еще объяснить, как сильно я тебя ненавижу?
Я самый худший любовник, который на долю твою выпал.
На четырнадцатое февраля я воткну себе в глаз вилку,
чтобы передо мной не стоял тяжелый моральный выбор.
И я не вижу смысла думать о твоем состоянии.
К чему эти лишние мысли? Я все равно однажды умру.
Ты сказала, что хочешь быть моей сучкой. Я держу опасных животных на расстоянии.
На восьмое марта я подарю тебе конуру.
Как еще объяснить, как сильно я тебя ненавижу?
Я самый худший любовник, который на долю твою выпал.
На четырнадцатое февраля я воткну себе в глаз вилку,
чтобы передо мной не стоял тяжелый моральный выбор.
И я не вижу смысла думать о твоем состоянии.
К чему эти лишние мысли? Я все равно однажды умру.
Ты сказала, что хочешь быть моей сучкой. Я держу опасных животных на расстоянии.
На восьмое марта я подарю тебе конуру.
/как я провел это лето/
Однажды, когда мы встретимся
после большой любви,
которая даже спустя годы
оставляет рубцы и язвы,
толпы вдов и сирот
и беззубых гниющих нищих,
ты спросишь меня:
где я провел это лето?
где я провел предыдущие десять лет?
Ты же знаешь, что лето провел я в кустах ежевики.
Ты же знаешь, что десять лет я боролся с богом,
покуда не понял,
что его не побороть,
потому как он сокрыт у меня внутри,
и его не вырвать руками,
не вырезать скальпелем.
Он останется рядом смеяться
над твоим покалеченным телом,
израненным разумом.
И я вижу его в больших стрекозиных глазах.
Он смотрит, как я срываю очередную спелую ежевику
и, пунцовый от сока,
отправляю ее в рот,
улыбается неотвратимости смерти,
хохочет мне прямо в лицо.
Однажды, когда мы встретимся
после большой любви,
которая даже спустя годы
оставляет рубцы и язвы,
толпы вдов и сирот
и беззубых гниющих нищих,
ты спросишь меня:
где я провел это лето?
где я провел предыдущие десять лет?
Ты же знаешь, что лето провел я в кустах ежевики.
Ты же знаешь, что десять лет я боролся с богом,
покуда не понял,
что его не побороть,
потому как он сокрыт у меня внутри,
и его не вырвать руками,
не вырезать скальпелем.
Он останется рядом смеяться
над твоим покалеченным телом,
израненным разумом.
И я вижу его в больших стрекозиных глазах.
Он смотрит, как я срываю очередную спелую ежевику
и, пунцовый от сока,
отправляю ее в рот,
улыбается неотвратимости смерти,
хохочет мне прямо в лицо.
/Шалтай - Болтай/
Шалтай - Болтай весь день терпеливо сидел в «vk» на чужой стене,
сидел в «telegram»’е, сидел в «whatsapp»’е,
в навязанной горькой чужой вине.
Два года провел как будто во сне.
Шалтай - Болтай воплотился во мне.
Он ждал сообщения -
будет оно или нет.
А теперь -
ни мучительная бессонница,
ни судьба - уголовница,
ни друзья, ни враги,
ни любовь, ни долги,
ни вся королевская конница,
ни вся королевская рать
не могут, увы,
как Болтая - Шалтая
меня оттащить с непроглядного края,
не могут, увы,
как Шалтая - Болтая
меня воедино собрать.
Шалтай - Болтай весь день терпеливо сидел в «vk» на чужой стене,
сидел в «telegram»’е, сидел в «whatsapp»’е,
в навязанной горькой чужой вине.
Два года провел как будто во сне.
Шалтай - Болтай воплотился во мне.
Он ждал сообщения -
будет оно или нет.
А теперь -
ни мучительная бессонница,
ни судьба - уголовница,
ни друзья, ни враги,
ни любовь, ни долги,
ни вся королевская конница,
ни вся королевская рать
не могут, увы,
как Болтая - Шалтая
меня оттащить с непроглядного края,
не могут, увы,
как Шалтая - Болтая
меня воедино собрать.
/и ты, брут?/
Жаль, что после моей смерти останется эта интернет - страница.
Сколько нужно бить головой об стену,
чтобы голове наконец разбиться?
Для чего нужен этот продрогший насквозь месяц март?
Твой кинжал доберется до сердца, и я уйду не домой, а в ад.
Я уйду,
ну а ты побудь здесь и
вообрази картину,
как через год на пороге Сената в марте
мы будем справлять годовщину
твоего ножа в мою спину,
будем обсуждать нашу дружбу - удивительного не случилось.
А у тебя аккуратные руки, так ювелирно все получилось.
В моем бедном израненном сердце двадцать один удар ножевой,
а я других и не чувствую,
самый болезненный - твой.
Заходи ко мне в царство теней на досуге
в гости и расскажи
мне, как поступать, чтобы ты ценил меня, и как правильно нужно жить,
где ты приобретаешь такие остро заточенные ножи,
почему утонула любовь во лжи
среди пошлости и пустоты.
Взорвались между нами мосты.
Если честно, я даже не удивлен,
милый Брут, что там был
и ты.
Жаль, что после моей смерти останется эта интернет - страница.
Сколько нужно бить головой об стену,
чтобы голове наконец разбиться?
Для чего нужен этот продрогший насквозь месяц март?
Твой кинжал доберется до сердца, и я уйду не домой, а в ад.
Я уйду,
ну а ты побудь здесь и
вообрази картину,
как через год на пороге Сената в марте
мы будем справлять годовщину
твоего ножа в мою спину,
будем обсуждать нашу дружбу - удивительного не случилось.
А у тебя аккуратные руки, так ювелирно все получилось.
В моем бедном израненном сердце двадцать один удар ножевой,
а я других и не чувствую,
самый болезненный - твой.
Заходи ко мне в царство теней на досуге
в гости и расскажи
мне, как поступать, чтобы ты ценил меня, и как правильно нужно жить,
где ты приобретаешь такие остро заточенные ножи,
почему утонула любовь во лжи
среди пошлости и пустоты.
Взорвались между нами мосты.
Если честно, я даже не удивлен,
милый Брут, что там был
и ты.
/травма/
Я подстреленный голубоглазый олень.
Я слеза надежды на ресницах смертельно раненного.
Я не дрогнувшая ни на секунду рука палача.
Я встречающий, что стоит на перроне и ждет кого - то с букетом цветов,
ждет до последнего пассажира
и не уходит домой, но, увы,
поезд опустел,
и закрыл свои двери вокзал,
и цветы увядают прямо в руках,
пачкают пальцы.
Я голубка, поцелованная из ружья.
Я эпитафия «до скорых встреч» на старой могильной плите.
Я улыбка отрубленной головы.
Я случайная пуля в сердце.
Я ошибка, которая станет фатальной.
Я клюв коршуна на лебединой шее,
зубы волка на горле агнца.
Но к чему демонстрировать рваные раны,
ужасные шрамы,
локальные глупые драмы?
Это все вообще говорю не я.
Это говорит моя травма.
Я подстреленный голубоглазый олень.
Я слеза надежды на ресницах смертельно раненного.
Я не дрогнувшая ни на секунду рука палача.
Я встречающий, что стоит на перроне и ждет кого - то с букетом цветов,
ждет до последнего пассажира
и не уходит домой, но, увы,
поезд опустел,
и закрыл свои двери вокзал,
и цветы увядают прямо в руках,
пачкают пальцы.
Я голубка, поцелованная из ружья.
Я эпитафия «до скорых встреч» на старой могильной плите.
Я улыбка отрубленной головы.
Я случайная пуля в сердце.
Я ошибка, которая станет фатальной.
Я клюв коршуна на лебединой шее,
зубы волка на горле агнца.
Но к чему демонстрировать рваные раны,
ужасные шрамы,
локальные глупые драмы?
Это все вообще говорю не я.
Это говорит моя травма.
/мкб-12/
Я иду к врачу,
потому как что - то нещадно саднит в душе.
На кардиограмме в районе сердца цветная пятнистая галька,
яркая, как драже.
И когда кардиолог уходит,
сдавшись, и в сердцах произносит:
Туше! -
ставит диагноз:
«жив, хотя вроде как должен
был умереть уже»,
вводит его в МКБ-12, за что получает серию льгот,
ты кидаешь ее в рот
и съедаешь с хрустом.
Говоришь, что, конечно, вкусно,
но это всего лишь три леденца,
таким не наесться,
и выходишь за дверь.
Извини меня, милая,
ну а как же теперь
я буду жить
без сердца?
Я иду к врачу,
потому как что - то нещадно саднит в душе.
На кардиограмме в районе сердца цветная пятнистая галька,
яркая, как драже.
И когда кардиолог уходит,
сдавшись, и в сердцах произносит:
Туше! -
ставит диагноз:
«жив, хотя вроде как должен
был умереть уже»,
вводит его в МКБ-12, за что получает серию льгот,
ты кидаешь ее в рот
и съедаешь с хрустом.
Говоришь, что, конечно, вкусно,
но это всего лишь три леденца,
таким не наесться,
и выходишь за дверь.
Извини меня, милая,
ну а как же теперь
я буду жить
без сердца?
/волки/
Мальчик, который кричал: «Волки!»,
потерял доверие стада овец,
лишился их беспечных сердец.
Все разбрелись они по другим стадам.
Тут возникает вопрос: всегда ли
дело в мальчике или в овце?
Но ты посмотри, таясь и украдкой.
Может быть, в самом конце
его увлечет чье - то чужое сердце
(что вообще понять в этом подлеце?),
и чужая улыбка притворно скалиться
будет у него на лице.
Мальчик, который кричал: «Волки!», нажил в городе много врагов.
И никогда волков
мы не видели, видели только лишь таких как ты дураков.
Взял напиздел всем и был таков.
Тебя, увы, от вранья не вылечить и не исправить вовеки веков.
Мальчик, который кричал: «Волки!»,
не докричался даже до них.
Боролся, бился. Так долго неволился.
Жаль, в обстоятельствах он не освоился,
а оступился и сдался, утих,
погряз в сомнениях черных своих.
Вокруг - всё пастбища и пустыри.
Его слова все дели на три.
Но вот и он говорит,
посмотри:
-Может быть, я прав был все это время?
Может быть, волк у меня внутри?
Мальчик, который кричал: «Волки!»,
потерял доверие стада овец,
лишился их беспечных сердец.
Все разбрелись они по другим стадам.
Тут возникает вопрос: всегда ли
дело в мальчике или в овце?
Но ты посмотри, таясь и украдкой.
Может быть, в самом конце
его увлечет чье - то чужое сердце
(что вообще понять в этом подлеце?),
и чужая улыбка притворно скалиться
будет у него на лице.
Мальчик, который кричал: «Волки!», нажил в городе много врагов.
И никогда волков
мы не видели, видели только лишь таких как ты дураков.
Взял напиздел всем и был таков.
Тебя, увы, от вранья не вылечить и не исправить вовеки веков.
Мальчик, который кричал: «Волки!»,
не докричался даже до них.
Боролся, бился. Так долго неволился.
Жаль, в обстоятельствах он не освоился,
а оступился и сдался, утих,
погряз в сомнениях черных своих.
Вокруг - всё пастбища и пустыри.
Его слова все дели на три.
Но вот и он говорит,
посмотри:
-Может быть, я прав был все это время?
Может быть, волк у меня внутри?
/лебединая песнь/
Подарок любимого человека -
боль до скончания века
и расставание без причины
вплоть до самой моей кончины.
Подбираясь нестройной походкой, вечер
печаль мне кладет на плечи.
Если б тебя переехал трамвай,
мне бы стало немного легче.
Подарок любимого человека -
боль до скончания века
и расставание без причины
вплоть до самой моей кончины.
Подбираясь нестройной походкой, вечер
печаль мне кладет на плечи.
Если б тебя переехал трамвай,
мне бы стало немного легче.
/шрам на пол-лица/
Теперь у нас и нет
почти что никого:
кто умер, кто предал,
а лучше б умер тоже.
Любовь - это кошмар
мучительный, похоже.
Ты богу врешь, но вот
обманешь ли его?
Теперь у нас вообще
такие чудеса,
такие небеса,
что вознестись не жалко:
любовь на полчаса,
дурная хрипотца,
и ложь глаза в глаза,
и страсть - сплошной азарт,
и выстрел в беглеца,
проклятие конца,
и хохот мертвеца,
и шрам на пол - лица.
Теперь у нас и нет
почти что никого:
кто умер, кто предал,
а лучше б умер тоже.
Любовь - это кошмар
мучительный, похоже.
Ты богу врешь, но вот
обманешь ли его?
Теперь у нас вообще
такие чудеса,
такие небеса,
что вознестись не жалко:
любовь на полчаса,
дурная хрипотца,
и ложь глаза в глаза,
и страсть - сплошной азарт,
и выстрел в беглеца,
проклятие конца,
и хохот мертвеца,
и шрам на пол - лица.
/гроб/
Ты всегда говорила, что ты меня будешь любить до гроба.
Мы гуляли. Смеркалось. Март. Шли мимо похоронного магазина.
Ты сказала: - О, вот наконец - то гроб! - и дала по съебам.
Вот настолько ты, моя зазноба,
неотразима.
Ты всегда говорила, что ты меня будешь любить до гроба.
Мы гуляли. Смеркалось. Март. Шли мимо похоронного магазина.
Ты сказала: - О, вот наконец - то гроб! - и дала по съебам.
Вот настолько ты, моя зазноба,
неотразима.
/сердце из леденца/
Сердце из леденца, а глаза бойца -
нежный белый ягненок с атласной розовой лентой
в гордом стаде раненная овца,
в слабом сердце дерзкий укус свинца.
Я все время пытался узнать, где ты.
Я все время пытался понять, с кем ты.
Сердце из леденца, а глаза бойца -
нежный белый ягненок с атласной розовой лентой
в гордом стаде раненная овца,
в слабом сердце дерзкий укус свинца.
Я все время пытался узнать, где ты.
Я все время пытался понять, с кем ты.
/умрем сейчас?/
Это первое лето, когда я знаю, что происходит вокруг:
вышел из больницы мой близкий друг,
время осыпается пылью с рук,
пеплом сигареты, известью с потолка.
Ну а пока
в «МосКальяне» ложится на мои плечи твоя неуверенная рука,
мое сердце становится рваной раной,
алым бутоном цветка,
робкой пулей навылет начинающего стрелка.
Вот она,
банальность любовного плена.
Я целую твое разбитое в кровь колено.
Жажда, нарастающая постепенно.
Пульсирующие вены.
И как мне прикажешь жить?
Советские архитектурные формы.
Последние этажи.
На плече у меня полежи
полчаса до такси,
пока наши коллеги у бара не начинают трезветь.
Поговорим про смерть?
Я хочу умереть
в тот момент, когда я абсолютно счастлив,
без гнева,
без печали
по мелочам.
Так что, может, умрем сейчас?
Это первое лето, когда я знаю, что происходит вокруг:
вышел из больницы мой близкий друг,
время осыпается пылью с рук,
пеплом сигареты, известью с потолка.
Ну а пока
в «МосКальяне» ложится на мои плечи твоя неуверенная рука,
мое сердце становится рваной раной,
алым бутоном цветка,
робкой пулей навылет начинающего стрелка.
Вот она,
банальность любовного плена.
Я целую твое разбитое в кровь колено.
Жажда, нарастающая постепенно.
Пульсирующие вены.
И как мне прикажешь жить?
Советские архитектурные формы.
Последние этажи.
На плече у меня полежи
полчаса до такси,
пока наши коллеги у бара не начинают трезветь.
Поговорим про смерть?
Я хочу умереть
в тот момент, когда я абсолютно счастлив,
без гнева,
без печали
по мелочам.
Так что, может, умрем сейчас?
/нокаут/
Мое сердце пропустило удар.
Да,
так бывает всегда,
когда вижу тебя. Ухожу в нокаут,
не поднимаюсь,
(досадно!)
падаю.
Счет до десяти - и реванша нет.
Чтоб обнажить мой хрупкий скелет,
достаточно одного
твоего
взгляда.
Мое сердце пропустило удар.
Да,
так бывает всегда,
когда вижу тебя. Ухожу в нокаут,
не поднимаюсь,
(досадно!)
падаю.
Счет до десяти - и реванша нет.
Чтоб обнажить мой хрупкий скелет,
достаточно одного
твоего
взгляда.
/я не хочу целоваться/
Ты ищешь меня? Вот он на полу в ванне я,
ненавижу необходимость физического существования.
Томные диалоги на кухне,
игры на раздевание.
Приспособление - способ выживания.
Прокуривать дыры в трепетных легких - вот и мое призвание.
Куда ты хочешь позвать меня?
Что ты такое есть?
Страдание - катализатор творчества, так что я снова здесь.
Постель как слепок с траншеи.
На твоей шее
мишень,
тебе в спину целится одиночество.
Я не хочу целоваться. Я знаю, чем все это кончится.
Ты ищешь меня? Вот он на полу в ванне я,
ненавижу необходимость физического существования.
Томные диалоги на кухне,
игры на раздевание.
Приспособление - способ выживания.
Прокуривать дыры в трепетных легких - вот и мое призвание.
Куда ты хочешь позвать меня?
Что ты такое есть?
Страдание - катализатор творчества, так что я снова здесь.
Постель как слепок с траншеи.
На твоей шее
мишень,
тебе в спину целится одиночество.
Я не хочу целоваться. Я знаю, чем все это кончится.
/раненая псина/
Взгляд выцепляет фото внутри твоего кармана,
ты носишь его у сердца.
Ты - охотник с ружьём, от победы пьяный,
я - раненое животное в нижнем углу экрана.
Странно, да?
Правда, странно?
А знаешь, что ещё странней?
За два года ты так привыкаешь к боли,
что всё узнаёшь о ней.
Но зато вне её - вообще ничего.
Когда - то так было красиво.
Почему ты не можешь вспомнить об этом, раненая псина,
любившая так сильно,
что, получая новый пинок, всегда говорила «спасибо»?
Мечется сердце в рёбрах - оковах,
жизнь сжирает своих слабаков.
Сейчас скулить нет больше сил.
Я сдаюсь, я прошу пощады.
Ты говоришь:
- Нахуй надо?
Иней. Заморозки.
Выстрел. Занавес.
И я падаю.
Взгляд выцепляет фото внутри твоего кармана,
ты носишь его у сердца.
Ты - охотник с ружьём, от победы пьяный,
я - раненое животное в нижнем углу экрана.
Странно, да?
Правда, странно?
А знаешь, что ещё странней?
За два года ты так привыкаешь к боли,
что всё узнаёшь о ней.
Но зато вне её - вообще ничего.
Когда - то так было красиво.
Почему ты не можешь вспомнить об этом, раненая псина,
любившая так сильно,
что, получая новый пинок, всегда говорила «спасибо»?
Мечется сердце в рёбрах - оковах,
жизнь сжирает своих слабаков.
Сейчас скулить нет больше сил.
Я сдаюсь, я прошу пощады.
Ты говоришь:
- Нахуй надо?
Иней. Заморозки.
Выстрел. Занавес.
И я падаю.
/любовь сильнее смерти/
Мы пьем на брудершафт вино
в Лыткаринском лесу. Темно.
Ты говоришь:
- Ложись ко мне.
И я ложусь без боя.
Без боли, бога и вины
мы на секунду спасены.
И камера цепляет взгляд счастливого героя.
Я одинокий волк. В снегу
я сквозь флажки к тебе бегу.
Ты знай: я у тебя в долгу,
я без тебя б не спасся.
Охотник скалится в прицел;
я весь в крови, но все же цел.
К тебе я несся сквозь метель,
был бешеный от счастья.
Мы пьем на брудершафт вино
в такси, в кальянной и в кино.
Я в одиночку пью вину
за все, что натворил я:
за поцелуи, за стихи,
мечты, объятия, грехи
(быть может, все они плохи),
за комплименты и за всё,
что здесь наговорил я.
Меня найдут.
Меня убьют.
Меня зароют. Я сгнию.
Но я кричу тебе:
- Люблю!
Сопротивляюсь, черти!
Ты - путеводная звезда.
Ты - свет, ты - искра и вода,
и ты теперь во мне всегда.
Любовь сильнее смерти.
Мы пьем на брудершафт вино
в Лыткаринском лесу. Темно.
Ты говоришь:
- Ложись ко мне.
И я ложусь без боя.
Без боли, бога и вины
мы на секунду спасены.
И камера цепляет взгляд счастливого героя.
Я одинокий волк. В снегу
я сквозь флажки к тебе бегу.
Ты знай: я у тебя в долгу,
я без тебя б не спасся.
Охотник скалится в прицел;
я весь в крови, но все же цел.
К тебе я несся сквозь метель,
был бешеный от счастья.
Мы пьем на брудершафт вино
в такси, в кальянной и в кино.
Я в одиночку пью вину
за все, что натворил я:
за поцелуи, за стихи,
мечты, объятия, грехи
(быть может, все они плохи),
за комплименты и за всё,
что здесь наговорил я.
Меня найдут.
Меня убьют.
Меня зароют. Я сгнию.
Но я кричу тебе:
- Люблю!
Сопротивляюсь, черти!
Ты - путеводная звезда.
Ты - свет, ты - искра и вода,
и ты теперь во мне всегда.
Любовь сильнее смерти.
/не сбудется/
Ничего не сказать - я хочу к тебе прикоснуться,
я хочу в этот раз не дать всему наебнуться,
я хочу, чтобы мы заплатили за всё виной,
и всю боль унесло солёной морской волной,
чтобы бог слегка развёл облака руками
и смеялся над нами, счастливыми
дураками.
Ничего не сказать - я хочу к тебе прикоснуться,
я хочу в этот раз не дать всему наебнуться,
я хочу, чтобы мы заплатили за всё виной,
и всю боль унесло солёной морской волной,
чтобы бог слегка развёл облака руками
и смеялся над нами, счастливыми
дураками.
/госуслуги/
Зайди в свой аккаунт на «госуслугах»,
напиши, как ты предал лучшего друга
во все министерства, ведомства, прочие организации.
«Это вьюга, каторга, кали - юга».
Будь спокоен, сдержан, люби супруга.
Дом - работа, и не выходи из круга.
Помолчим?
Не живется нам друг без друга.
Вот и нехуй теперь огрызаться.
Зайди в свой аккаунт на «госуслугах»,
напиши, как ты предал лучшего друга
во все министерства, ведомства, прочие организации.
«Это вьюга, каторга, кали - юга».
Будь спокоен, сдержан, люби супруга.
Дом - работа, и не выходи из круга.
Помолчим?
Не живется нам друг без друга.
Вот и нехуй теперь огрызаться.
/гантенбайн/
Гантенбайн притворялся слепым, потому что - а хули нет.
Почему бы не притвориться тогда и мне?
Заклеив свои зрачки,
надев черные очки,
смыкаю дрожащие веки.
Прости,
я теперь не лгу,
я даже так не могу
разглядеть в тебе человека.
Гантенбайн притворялся слепым, потому что - а хули нет.
Почему бы не притвориться тогда и мне?
Заклеив свои зрачки,
надев черные очки,
смыкаю дрожащие веки.
Прости,
я теперь не лгу,
я даже так не могу
разглядеть в тебе человека.
/не повеситься в двадцать шесть/
Стать самым сильным твоим воином,
самым преданным твоим сыном,
внимательной чуткой душой
с тонким восприятием мира,
ангелом со световым мечом,
целителем, оживляющим мертвых
прикосновением рук,
искусственным спутником Марса,
бороздящим просторы космоса
в поисках признаков жизни,
верным другом и честным судьей,
и жертвой, и палачом,
и тетивой, и струной,
прокаженным,
полярной звездой,
закатом над южным морем,
шагом путника в темноте,
дыханием дикого зверя,
спокойного перед прыжком,
и выжившим, и убитым
быть.
Не повеситься в двадцать шесть -
такая вот цель
на год.
Стать самым сильным твоим воином,
самым преданным твоим сыном,
внимательной чуткой душой
с тонким восприятием мира,
ангелом со световым мечом,
целителем, оживляющим мертвых
прикосновением рук,
искусственным спутником Марса,
бороздящим просторы космоса
в поисках признаков жизни,
верным другом и честным судьей,
и жертвой, и палачом,
и тетивой, и струной,
прокаженным,
полярной звездой,
закатом над южным морем,
шагом путника в темноте,
дыханием дикого зверя,
спокойного перед прыжком,
и выжившим, и убитым
быть.
Не повеситься в двадцать шесть -
такая вот цель
на год.