Но только боль возникает во мне неожиданно и бьётся где-то внутри.
И я смотрю, как танцуют кровавым красным на твоих губах пузыри.


№ 5.

Вот золотой сундук в глубине сияет светом потусторонним.
Вот все стоят в тишине, никто слова и не проронит.
И только волны шумят, в белой пене тебя хоронят.

Вот мое сердце взрывается, разбивается как стекло.
Я лечу в воду, и вряд ли бы что-то меня.
Вода скрывает тела и сокровища. И чайки в небе смеются зло.

/занимательная астрономия/

У меня ножи нарисованы на зрачках.
Я делаю вид, что мне видно звёзды в тёмных очках,

а порой притворяюсь, что я и сам звезда:
я стал пятиконечным, пока добирался сюда.

Или вот я несусь к земле как метеорит.
Всё вокруг горит.

Или вот я как спутник витаю вокруг Земли,
и приливы под воду заманивают корабли.

Но я честно признаюсь - из всех возможных небесных тел
быть сверхновой звездой я бы больше всего хотел.

Я искрился бы, переливаясь цветами в ночи,
был бы яростен, смертоносен, неприручим,

и, сияя, любуясь на космос всевидящим глазом,
наполнялся бы газом.

Как пронзительна и заманчива пустота
на том месте, где только недавно сияла звезда.

Астронавты видят моё свечение - вот и всё,
и ударной волной их в небытие несёт.

Там, где ты всю вечность стоял, ничтожен и терпелив,
раз - и взрыв.

/вервольф/

Я не верю, что я способен достичь покоя -
полная луна превращает меня во что-то совсем  плохое.
Мне нехорошо: забиваюсь в угол, в припадке вою,
и мне нужно мясо - кроваво-красное и живое.

В размышлениях ощущаешь себя угловатым, ущербным, конечным,
и всегда невольно придешь к разговору о вечном  -
этично ли есть человечину?
Что опасней для общества - прятать чужие тела и мысли в  себе
или произносить вслух самое страшное слово на букву «в»?
Я «верфольв» или «волк в человеческом теле» - вот вопрос в моей голове.
Моя личность одна  или её стоит делить на две -

мне неясно,
тема для размышления глубока.
Веченые вопросы волнуют меня, лишь пока меня не волнует мясо.
Ряд исследователей говорит: человечина - суть та же самая ветчина.
Я считаю, они не распробовали и не поняли ни хрена.

Я не помню даже, как стал таким. Звезды грустно блестят в вышине.
Все, что я знаю, мне
стоило ночью  меньше рассматривать странные черные пятна на полной луне.

Вынужден признать - я устал от своей ипостаси.
За последний год потерял трёх друзей и двух пассий -
ну ни *** себе -
впрочем, предполагаю, что мы могли и расстаться, 
разойтись навсегда и решить никогда не встречаться.
Но зачем тогда родственникам в полицию обращаться?
Но ведь я же предупреждал: да, я не шучу,
когда я точу когти в спальне, когда стучу
челюстями, когда говорю, что могу кусаться.

К неудачам в личной жизни приводит точно
фраза «только пожалуйста не подходи ко мне ночью»,,
фраза «если луна будет полной, а небо - искриться синим,
о пощаде можешь даже и не просить меня».

На работе мне приходится непременно
говорить, что я не выйду в ночную смену,
потому что мне тяжело ложиться к утру,
а не потому что, если я выйду, к утру остальные умрут.

Холодильник забит телами наряду с полуфабрикатами  и овощами,
а квартира - чужими вещами.
Я не  помню и половины своих обещаний. 
Мне осточертел этот город.
Примерно двенадцать  раз в год
все, что я чувствую - только голод.
Всех кто подвернется мне под руку, ожидает летальный исход

Ну а впрочем хватит - я заебался драматизировать.
Я хочу жить в обществе: я гуманен, воспитан, социализирован.

Я получил высшее образование не для того, чтобы в поте лица
гнаться за случайным прохожим полночи, намереваясь его искромсать.
Вроде как беда закаляет характер. Но до этого ****еца
я был больше похож на человека и меньше - на подлеца.
Но ничто не изменишь, когда все случилось,
в ночи сердце бьется в такт.
Господь любит вас всех, а меня не очень;
мне приходится как-то так.

А потом я встретил мою дорогую.
Любовь размажет тебя, дурак.
Я считаю, все это не просто так.
Я слабак.
У нее аллергия на собак,
что, увы, далеко для меня не самый
хороший знак.

Я нуждался в любви такой дикой и яркой, а тут она.
Может, жизнь не одна?
Но так редок шанс ей насладиться сполна,
и любовь - волна.
Но, когда все узнала она,

ей вдруг стало невесело,
и мы сразу не вместе.
Стоит быть на чеку -
по её звонку
в один день  ко мне в гости приходит ван Хеллсинг,

и стоит на пороге, дуло пистолета чернеет, опасно маня.
Мой страх не нарастает, звеня
я смотрю
говорю:
- Дорогой, извини, но ты не охотишься на меня.
Он мне отвечает, смеясь:
- Ты же сам говорил, что массовая культура - ***ня;
создавая мой образ, они решили не усложнять, - 
а потом говорит мне: - Спокойной ночи, спи сладко и долго, -
и его ведет чувство долга,
и он начинает стрелять.

Да, я умер, и я, конечно, попал на небо,
где я стал как предполагалось - огромным псом.
Мне  что жизнь и что смерть - все пыточное колесо. 
С меня хватит, мне этого слишком много.
И тогда я пришёл прямо к богу
и спросил: - Что ты со мной сделал?! -
и, не дождавшись ответа, ему откусил лицо.

/демон/

Иногда вдруг начинаешь задумываться о том,
что, может быть,  ты и не человек
на самом деле,
а нечто другое в человеческой оболочке.
Вот только что?

Однозначно, вокруг меня
происходит что-то сомнительное.

Очень странно, что у прохожих седина появляется от одного только моего взгляда,

и подростки у входа в метро вдруг бросают курить,
вместо этого начинают усердно молиться.

На часах время 6:66 - вроде как не бывает такого времени?

На очередной вечеринке все внезапно под Инстасамку
закружились в пляске святого Вита
и плясали неделю, а после
умерли.
Судмедэксперт за*бался распутывать их сплетенные трупы.

Или смотришь вдруг в зеркало, а у тебя
огненный нимб вокруг головы,
дым из глаз,
за спиной - остроконечный хвост,
лицо черное - черное словно ночь.

Просто замечательно.

Как  теперь мне идти
на свою работу обычного офисного клерка?
Говоришь посетителям: - Предлагаю приобрести новые товары нашей компании. Получите купон, скидка 30% ко дню рождения, -

а они почему-то извиваются  будто Лаокоон,
вместе с сыновьями пожираемый змеями.

После руководитель тебе говорит:
-Вы уволены. Трудовую книжку и змей
заберите из офиса.

И как ехать к любовнице с грустным букетом красных роз в целлофане, когда
ты распугал всех в вагоне метро, в том числе и машиниста?

Кстати, с прошлой любовницей, кажется, тоже произошло что-то нехорошее:

я недавно видел на улице пару собак.
Они грызли  одну мне очень  знакомую голову,
целовали одни соблазнительные раньше губы
и облизывали языками щёки в нежной россыпи родинок.
Ничего, моя милая, мы со всем этим справимся.
Ничего плохого, моя хорошая, нет в жизни без головы.

И не знаешь, куда идти.
В ад нельзя - не так много демонов работают пять на два в отделе продаж, 
живут в съемной квартире в Митино, 
до работы следуют на метро
и трясутся в вагоне, скрывая под кепкой
третий глаза и рога,
спят с глубоко замужней женщиной,
а про то, что осталось от предыдущей,
лучше даже не вспоминать.

Ведь бывают такие демоны, как по Врубелю или Лермонтову -
ярость чище первой звезды.
И они меня не поймут, 
не оценят жалкие мирские  мои труды. 
И Тамара меня не поймет - нет ни страсти,
ни жажды, ни гнева, ни злости деятельной.

Вот и приходится оставаться -
для любых слабаков и бездельников
я доступная вам без денег
с «Аликэспресса»
подделка на демона.

/любовь лучше расстрела/

Я не знаю, с каких пор моя любовь - 
это не приторно-сладкий сахар,
не вереница бесконечных признаний,
не разноцветные сердца в переписке,
не поцелуи без лишних мыслей о вечном
и о длительности чувств.

Это совсем по-другому. Это скорее как
офицер разведки в какой-нибудь страшной далекой стране N.
выслеживает предателя, шпиона, мыслепреступника,
особо опасного экстремиста
и террориста в одном лице
днем и ночью, не зная покоя.

Больше нет мне ни сна, ни отдыха.
Когда я засыпаю, мне снятся наручники на твоих  запястьях.
Если же я лежу без сна, то через какое-то время на потолке
я увижу твое лицо.

Я конечно же должен тебя ликвидировать.
Это эпилог, известный нам еще со времен древних эллинов -
нож,  жаждущий крови, должен пронзить
горячую плоть;
или как там у Чехова - даже если ружье
вы используете как элемент обстановки,
как декорацию, все равно
рано или поздно
оно выстрелит,
ведь в таких вещах скрыта смерть,
и по сути больше ничего кроме смерти.

Только вот почему я читаю все книги и криминальные сводки с мыслью -
а они понравились бы тебе?
Что ты скажешь мне на допросе?
Как станешь ты отбиваться от моих каверзных фраз,
скурпулезно записанных мной в блокнот
и заученных тысячу раз?
Как ты станешь смотреть на меня -
гневно из-под ресниц
или скромно, и нежно, и с мыслью о доме?

Все те годы, которые я буду за тобой гнаться,
не потрачены зря.
Я ведь буду стараться красиво фотографировать твое лицо
на встроенную камеру твоего ноутбука.
Мне будут говорить:
- Товарищ майор, что-то вы увлеклись!
Это вовсе не оперативные данные.
Для расследования не нужны фотографии родинки над правым глазом, 
легкой улыбки,
линии бровей.

- Ну и что, что вам не нужны, ну и что?! -
буду я отвечать, -
Это тайна расследования.
Вам не нужно, а мне - очень даже.

Ну откуда же им знать, что я расследую
жестокость  твоего сердца,
несговорчивость твоих объятий,
вопиющие нежелание говорить
со мной по душам в бледном свете луны,
танцевать со мной на рассвете
на сереющем побережье
целовать меня в январе, феврале
и всех прочих месяцах года?

Буду бить тебя электрошокером,
угрожать самыми страшными казнями.

Буду говорить:
- Видишь? Видишь, до чего ты себя доводишь?
Неужели так сложно сдаться?
Разве это так неприятно?

Принесу тебе много цветов,
чтоб швырять тебе их в лицо
в диком праведном гневе.

А потом, когда ты затихнешь,
вдруг начну жалеть.
Стану протягивать к тебе руки
через прутья железной клетки.
Буду говорить тихо и ласково:

- Можно выйти за стены камеры и упасть прямо в мои объятия.

А ты будешь просить расстрела,
не касаясь моей руки.

/аид в аду/

Проснувшись сегодня утром
в своей бытовой круговерти,
я вдруг осознал,
что смертельно устал от смерти.

Бог смерти к ней чувствует отвращение. Я размышляю об этом  день ото дня.
Ничто сильнее  разочарования не ранило прежде меня,

даже Геракл с его разящим копьем, даже летящие в спину ножи.
Это все можно еще пережить.

Не ранили ни  Асклепий, с чего - то решивший вдруг оживлять моих мертвецов,
ни сами мертвецы, порой чуть ли мне не плюющие прямо в лицо.

Мне надоело слушать изо дня в день вопли  страдающих в соответствующей реке;
мне надоело, что по душам здесь как и тысячу лет назад не поговорить ни с кем;

гулять по лотосовым полям
со своей злой трехголовой собакой, которая загрызет.
Даже если ты уже умер, вообще не факт, что тебе повезет.

И моя трехголовая злая собака приносит мне чью - то крестцовую кость,
и я говорю:
- Что за беспредел, Цербер?
Меня пробирает злость.

- Цербер, это же надо быть таким дураком!
Старший  брат очень злится, когда приходит в Аид за мертвыми и находит их не целиком.

Цербер, конечно, меня не слушает, он занят поиском новых костей.
Живые остерегаются смерти, а смерть - незванных живых гостей.

Моя  любовь  вернулась обратно наверх, ей наскучил этот надсадный не утихающий вой, этот треклятый  мрак.
Можно увести женщину из жизни, но к сожалению не жизнь из женщины,
и нужно думать своей головой.
Так что скорей это я дурак.

Я хотел ей сказать на прощание: «Ну постарайся там полюбить меня»,
но ничего не осталось на моих губах кроме ее теплого имени.
И есть ужасная мысль: вероятно, она спит с другими.

Теперь она издевается. Присылает мне письма, и в каждом есть строчка: «Как там дела дома в аду?»
А я борюсь с соблазном  ответить:
«Половина ада всегда в смятении, половина ада всегда в бреду»
или же еще лучше: «Мне стало больно, тоскливо и пусто, я здесь нигде тебя не найду».

Я иду к Стиксу. Мой друг по несчастью Харон в своей лодке как раз спускается по реке.
В лодке мертвецы -  дикий ужас в их грустных глазах,
и монеты на языке.
Что на эти деньги купит Харон, весло сжимающий жадно в руке?

Я смотрю в мертвые лица,
и я прекрасно их изучил, я знаю их наизусть. Их глаза
полны трусливого вязкого страха.
Их мысли: «Я никогда не вернусь назад».
А я повесил на берегу плакат:
«Добро пожаловать в ад!»

Лодка прибывает, мертвецы в печали разбредаются на века.
Я хочу туда, где есть звездное небо
и густые перистые облака
и где на рассвете ласкает берег
океана трепетная рука.
Только так понимаешь -
невозможно любить  вполсилы,
как нельзя умереть слегка.

И я говорю:
- Харон, дорогой мой друг. Я устал. Займи мое место, а меня отвези назад.
Но старик отвечает:
- Извините, хозяин, на ваше имя обратных билетов нет.
Чему я удивляюсь?
А ведь это и правда ад.

/текст для самой любимой бывшей/

Как еще объяснить, как сильно я тебя ненавижу?
Я самый худший любовник, который на долю твою выпал.
На четырнадцатое февраля я воткну себе в глаз вилку,
чтобы передо мной не стоял тяжелый моральный выбор.

И я не вижу смысла думать о твоем состоянии.
К чему эти лишние мысли? Я все равно однажды умру.
Ты сказала, что хочешь быть моей сучкой. Я держу опасных животных на расстоянии.
На восьмое марта я подарю тебе конуру.

/как я провел это лето/

Однажды, когда мы встретимся
после большой любви,

которая даже спустя годы
оставляет рубцы и язвы,
толпы вдов и сирот
и беззубых гниющих нищих,

ты спросишь меня:
где я провел это лето?
где я провел предыдущие десять лет?
Ты же знаешь, что лето провел я в кустах ежевики.
Ты же знаешь, что десять лет я боролся с богом,
покуда не понял,
что его не побороть,
потому как он сокрыт у меня внутри,

и его не вырвать руками,
не вырезать скальпелем.

Он останется рядом смеяться
над твоим покалеченным телом,
израненным разумом.

И я вижу его в больших стрекозиных глазах.

Он смотрит, как я срываю очередную спелую ежевику
и, пунцовый от сока,
отправляю ее в рот,

улыбается неотвратимости смерти,
хохочет мне прямо в лицо.

/Шалтай - Болтай/

Шалтай - Болтай весь день терпеливо сидел в «vk» на чужой стене,
сидел в «telegram»’е, сидел в «whatsapp»’е,
в навязанной горькой чужой вине.
Два года провел как будто во сне.
Шалтай - Болтай воплотился во мне.

Он ждал сообщения -
будет оно или нет.

А теперь -
ни мучительная бессонница,
ни судьба - уголовница,
ни друзья, ни враги,
ни любовь, ни долги,
ни вся королевская конница,
ни вся королевская рать

не могут, увы,
как Болтая - Шалтая
меня оттащить с непроглядного края,

не могут, увы,
как Шалтая - Болтая
меня воедино собрать.

/и ты, брут?/

Жаль, что после моей смерти останется эта интернет - страница.
Сколько нужно бить головой об стену,
чтобы голове наконец разбиться?

Для чего нужен этот продрогший насквозь месяц март?
Твой кинжал доберется до сердца, и я уйду не домой, а в ад.

Я уйду,
ну а ты побудь здесь и
вообрази картину,
как через год на пороге Сената в марте
мы будем справлять годовщину
твоего ножа в мою спину,

будем обсуждать нашу дружбу - удивительного не случилось.
А у тебя аккуратные руки, так ювелирно все получилось.
В моем бедном израненном сердце двадцать один удар ножевой,
а я других и не чувствую,
самый болезненный - твой.

Заходи ко мне в царство теней на досуге
в гости и расскажи
мне, как поступать, чтобы ты ценил меня, и как правильно нужно жить,
где ты приобретаешь такие остро заточенные ножи,
почему утонула любовь во лжи

среди пошлости и пустоты.
Взорвались между нами мосты.
Если честно, я даже не удивлен,
милый Брут, что там был
и ты.

/травма/

Я подстреленный голубоглазый олень.
Я слеза надежды на ресницах смертельно раненного.
Я не дрогнувшая ни на секунду рука палача.
Я встречающий, что стоит на перроне и ждет кого - то с букетом цветов,
ждет до последнего пассажира
и не уходит домой, но, увы,
поезд опустел,
и закрыл свои двери вокзал,
и цветы увядают прямо в руках,
пачкают пальцы.
Я голубка, поцелованная из ружья.
Я эпитафия «до скорых встреч» на старой могильной плите.
Я улыбка отрубленной головы.
Я случайная пуля в сердце.
Я ошибка, которая станет фатальной.
Я клюв коршуна на лебединой шее,
зубы волка на горле агнца.

Но к чему демонстрировать рваные раны,
ужасные шрамы,
локальные глупые драмы?

Это все вообще говорю не я.
Это говорит моя травма.

/мкб-12/

Я иду к врачу,
потому как что - то нещадно саднит в душе.
На кардиограмме в районе сердца цветная пятнистая галька,
яркая, как драже.

И когда кардиолог уходит,
сдавшись, и в сердцах произносит:
Туше! -
ставит диагноз:
«жив, хотя вроде как должен
был умереть уже»,

вводит его в МКБ-12, за что получает серию льгот,
ты кидаешь ее в рот

и съедаешь с хрустом.
Говоришь, что, конечно, вкусно,

но это всего лишь три леденца,
таким не наесться,
и выходишь за дверь.
Извини меня, милая,
ну а как же теперь
я буду жить
без сердца?

/волки/

Мальчик, который кричал: «Волки!»,
потерял доверие стада овец,
лишился их беспечных сердец.
Все разбрелись они по другим стадам.
Тут возникает вопрос: всегда ли

дело в мальчике или в овце?
Но ты посмотри, таясь и украдкой.
Может быть, в самом конце
его увлечет чье - то чужое сердце
(что вообще понять в этом подлеце?),
и чужая улыбка притворно скалиться
будет у него на лице.

Мальчик, который кричал: «Волки!», нажил в городе много врагов.
И никогда волков
мы не видели, видели только лишь таких как ты дураков.
Взял напиздел всем и был таков.
Тебя, увы, от вранья не вылечить и не исправить вовеки веков.

Мальчик, который кричал: «Волки!»,
не докричался даже до них.
Боролся, бился. Так долго неволился.
Жаль, в обстоятельствах он не освоился,
а оступился и сдался, утих,
погряз в сомнениях черных своих.

Вокруг - всё пастбища и пустыри.
Его слова все дели на три.
Но вот и он говорит,
посмотри:
-Может быть, я прав был все это время?
Может быть, волк у меня внутри?

/лебединая песнь/

Подарок любимого человека -
боль до скончания века

и расставание без причины
вплоть до самой моей кончины.

Подбираясь нестройной походкой, вечер
печаль мне кладет на плечи.

Если б тебя переехал трамвай,
мне бы стало немного легче.

/шрам на пол-лица/

Теперь у нас и нет
почти что никого:
кто умер, кто предал,
а лучше б умер тоже.

Любовь - это кошмар
мучительный, похоже.

Ты богу врешь, но вот
обманешь ли его?


Теперь у нас вообще
такие чудеса,
такие небеса,
что вознестись не жалко:

любовь на полчаса,
дурная хрипотца,
и ложь глаза в глаза,
и страсть - сплошной азарт,
и выстрел в беглеца,
проклятие конца,
и хохот мертвеца,
и шрам на пол - лица.

/гроб/

Ты всегда говорила, что ты меня будешь любить до гроба.

Мы гуляли. Смеркалось. Март. Шли мимо похоронного магазина.

Ты сказала: - О, вот наконец - то гроб! - и дала по съебам.

Вот настолько ты, моя зазноба,
неотразима.

/сердце из леденца/

Сердце из леденца, а глаза бойца -
нежный белый ягненок с атласной розовой лентой
в гордом стаде раненная овца,
в слабом сердце дерзкий укус свинца.

Я все время пытался узнать, где ты.
Я все время пытался понять, с кем ты.

/умрем сейчас?/

Это первое лето, когда я знаю, что происходит вокруг:
вышел из больницы мой близкий друг,
время осыпается пылью с рук, 

пеплом сигареты, известью с потолка.
Ну а пока
в «МосКальяне» ложится на мои плечи твоя неуверенная рука, 
мое сердце становится рваной раной,
алым  бутоном цветка,
робкой пулей навылет  начинающего стрелка.

Вот она,
банальность любовного плена.
Я целую твое разбитое в кровь колено. 
Жажда, нарастающая  постепенно.
Пульсирующие вены.

И как мне прикажешь жить?
Советские архитектурные формы. 
Последние этажи.
На плече у меня полежи

полчаса до такси,
пока наши коллеги у бара  не начинают трезветь. 
Поговорим про смерть?
Я хочу умереть

в тот момент, когда я абсолютно счастлив,
без гнева,
без печали
по мелочам.

Так что, может, умрем сейчас?

/нокаут/

Мое сердце пропустило удар.
Да,
так бывает всегда,

когда вижу тебя. Ухожу в нокаут,
не поднимаюсь,
(досадно!)
падаю.

Счет до десяти - и реванша нет.
Чтоб обнажить мой хрупкий скелет,
достаточно одного
твоего
взгляда.

/я не хочу целоваться/

Ты ищешь меня? Вот он на полу в ванне я,
ненавижу необходимость физического существования.
Томные диалоги на кухне,
игры на раздевание.
Приспособление - способ выживания.
Прокуривать дыры в трепетных легких - вот и мое призвание.
Куда ты хочешь позвать меня?

Что ты такое есть?
Страдание - катализатор творчества, так что я снова здесь.

Постель как слепок с траншеи.
На твоей шее
мишень,

тебе в спину целится одиночество.
Я не хочу целоваться. Я знаю, чем все это кончится.

/раненая псина/

Взгляд выцепляет фото внутри твоего кармана,
ты носишь его у сердца.
Ты - охотник с ружьём, от победы пьяный,
я - раненое животное в нижнем углу экрана.
Странно, да?
Правда, странно?

А знаешь, что ещё странней?
За два года ты так привыкаешь к боли,
что всё узнаёшь о ней.

Но зато вне её - вообще ничего.
Когда - то так было красиво.
Почему ты не можешь вспомнить об этом, раненая псина,
любившая так сильно,
что, получая новый пинок, всегда говорила «спасибо»? 

Мечется сердце в рёбрах - оковах,
жизнь сжирает своих слабаков.

Сейчас скулить нет больше сил.

Я сдаюсь, я прошу пощады.
Ты говоришь:
- Нахуй надо?
Иней. Заморозки.
Выстрел. Занавес.
И я падаю.