/пират/
№1.
Океан огромен - его не охватишь взглядом.
Я теперь узнал: океан способен стать адом
как, по Жан-Полю Сартру, другие или ты сам.
Впрочем, я не придерживался таких взглядов
до того, как уверовал в чудеса,
черной ночью, покуда бежит волна,
мне рассказанные со дна.
Когда не было для меня пусто слово «земля»,
я был капитаном пиратского корабля,
когда еще горели жизнью мои глаза.
Я был проклят около трехсот лет назад
королем в кроваво - красной короне, теперь дни мои нелегки -
днем и ночью, не зная покоя и чувства, в океане искать его сундуки.
И проклятье будет снято только тогда,
когда под голубой луной разойдется вода,
и золотой сундук будет поднят со дна.
Жизнь одна, но как осточертела сейчас она.
Наш корабль плывёт сквозь время, не зная земли.
Горизонт сливается с морем, постепенно тая вдали.
В тёмной духоте трюма старого, насквозь прогнившего корабля
всё еще лежит, хищно скалясь, голова того короля
и, увы, никак не сгниёт,
как и мёртвое злое, испившее чашу боли сердце моё.
Начинается ночь, солнце отступает, в небеса взлетает луна.
Хищно скалятся рыбы, любуясь ею со дна.
№ 2.
Ночь темна. Очертания шторма вдали
намекают на тонущие корабли,
на треск матч, на внутриутробный вой
и на то, как мёртвым станет живой.
Спины скатов, водорослей струна;
каждый, кто упал, достигает дна.
Каждый, кто пришел, будет с треском
похоронен под вековым песком.
Цвет воды утрачивает лазурь.
Я всегда любуюсь на корабли, умирающие внутри бурь.
Вот и сейчас волны злятся, шумя и бурля,
вальс со смертью танцуют два корабля.
Звёзды кружатся в небесах во славу луне, плачущей по всем тем, кто уснёт мёртвым сном на дне.
смерть сужает тебя до гниения в мрачном тепле.
Было время, и я желал её как никого ранее на земле.
И вдруг происходит то, что предугадать нельзя -
я вижу в толще воды твои негаснущие глаза.
Взгляд, и мое мое сердце как будто истыкано насквозь штыками.
Я тянусь к тебе своими ледяными руками.
Ах, возьми мое сердце, смотри, оно кровоточит.
Я шепчу в ночь проклятия, ночь как всегда молчит.
№ 3.
Я не знаю, как это бывает - жить, кого-то любя,
но, закрывая глаза, я представляю только тебя.
И ты первый живой человек на моем борту,
и если чувство есть преступление, то меня повесят в порту.
Мне самому непонятно, чем же я теперь стал.
Раньше я состоял как будто из стали, а теперь вполовину хрусталь.
И я должен признать: я смотрел на мир со злобной стылой тоской
в час, когда ты, рыдая и кашляя, поднялась из пены морской.
А теперь от меня отступает, пятясь, тоски оскал,
что-то жадно бьётся, оживая в районе виска.
Я лежу с тобой рядом, путаясь в мыслях как в рыболовных сетях.
Я не знаю, как можно об этом рассказывать, и в сердце колотится страх:
как «Летучий Голландец» неуспокоенный мой бороздит моря,
как катилась по палубе в лужу крови голова того короля,
как проклятье, сорвавшись из уст, окутало все вокруг собою, как дым,
какого это - убивать, какого - умирать молодым,
и не впитывать воздух легкими, не болеть и не жаждать сна,
и познать постылую вечность - ах, вот какова она.
Ты в ответ расскажешь мне про места, до которых мне как до далекой звезды -
где-то бродят, скалясь, большие медведи сквозь жестокие льды,
где-то море сладкое как вино, его дно украшает алый коралл.
Где то нежное давнее время, в котором я не умирал?
Во всё небо закат алеет, своим сходством с кровью маня.
И как будто бьёт в сердце молния, когда ты целуешь меня.
№ 4.
Но когда в небе восходит, искрясь, голубая луна,
чтоб снять проклятье, кровавая жертва должна быть принесена.
Мне не везло много раз, но что-то изменилось - внутриутробный
голос мне шепчет: «ну попробуй, попробуй, попробуй».
Путь в твоё сердце лежит предсказуемо через рёбра.
Увы, у меня недолго получилось быть добрым.
Но вдруг в последний момент ты открываешь глаза -
и я хотел бы начать все сначала; мне жаль, что уже нельзя.
И снова в толще воды окажутся твои
негаснущие глаза -
прости, прощай, но все будет как в предсказании. Всё точно так, как я рассказал.
№1.
Океан огромен - его не охватишь взглядом.
Я теперь узнал: океан способен стать адом
как, по Жан-Полю Сартру, другие или ты сам.
Впрочем, я не придерживался таких взглядов
до того, как уверовал в чудеса,
черной ночью, покуда бежит волна,
мне рассказанные со дна.
Когда не было для меня пусто слово «земля»,
я был капитаном пиратского корабля,
когда еще горели жизнью мои глаза.
Я был проклят около трехсот лет назад
королем в кроваво - красной короне, теперь дни мои нелегки -
днем и ночью, не зная покоя и чувства, в океане искать его сундуки.
И проклятье будет снято только тогда,
когда под голубой луной разойдется вода,
и золотой сундук будет поднят со дна.
Жизнь одна, но как осточертела сейчас она.
Наш корабль плывёт сквозь время, не зная земли.
Горизонт сливается с морем, постепенно тая вдали.
В тёмной духоте трюма старого, насквозь прогнившего корабля
всё еще лежит, хищно скалясь, голова того короля
и, увы, никак не сгниёт,
как и мёртвое злое, испившее чашу боли сердце моё.
Начинается ночь, солнце отступает, в небеса взлетает луна.
Хищно скалятся рыбы, любуясь ею со дна.
№ 2.
Ночь темна. Очертания шторма вдали
намекают на тонущие корабли,
на треск матч, на внутриутробный вой
и на то, как мёртвым станет живой.
Спины скатов, водорослей струна;
каждый, кто упал, достигает дна.
Каждый, кто пришел, будет с треском
похоронен под вековым песком.
Цвет воды утрачивает лазурь.
Я всегда любуюсь на корабли, умирающие внутри бурь.
Вот и сейчас волны злятся, шумя и бурля,
вальс со смертью танцуют два корабля.
Звёзды кружатся в небесах во славу луне, плачущей по всем тем, кто уснёт мёртвым сном на дне.
смерть сужает тебя до гниения в мрачном тепле.
Было время, и я желал её как никого ранее на земле.
И вдруг происходит то, что предугадать нельзя -
я вижу в толще воды твои негаснущие глаза.
Взгляд, и мое мое сердце как будто истыкано насквозь штыками.
Я тянусь к тебе своими ледяными руками.
Ах, возьми мое сердце, смотри, оно кровоточит.
Я шепчу в ночь проклятия, ночь как всегда молчит.
№ 3.
Я не знаю, как это бывает - жить, кого-то любя,
но, закрывая глаза, я представляю только тебя.
И ты первый живой человек на моем борту,
и если чувство есть преступление, то меня повесят в порту.
Мне самому непонятно, чем же я теперь стал.
Раньше я состоял как будто из стали, а теперь вполовину хрусталь.
И я должен признать: я смотрел на мир со злобной стылой тоской
в час, когда ты, рыдая и кашляя, поднялась из пены морской.
А теперь от меня отступает, пятясь, тоски оскал,
что-то жадно бьётся, оживая в районе виска.
Я лежу с тобой рядом, путаясь в мыслях как в рыболовных сетях.
Я не знаю, как можно об этом рассказывать, и в сердце колотится страх:
как «Летучий Голландец» неуспокоенный мой бороздит моря,
как катилась по палубе в лужу крови голова того короля,
как проклятье, сорвавшись из уст, окутало все вокруг собою, как дым,
какого это - убивать, какого - умирать молодым,
и не впитывать воздух легкими, не болеть и не жаждать сна,
и познать постылую вечность - ах, вот какова она.
Ты в ответ расскажешь мне про места, до которых мне как до далекой звезды -
где-то бродят, скалясь, большие медведи сквозь жестокие льды,
где-то море сладкое как вино, его дно украшает алый коралл.
Где то нежное давнее время, в котором я не умирал?
Во всё небо закат алеет, своим сходством с кровью маня.
И как будто бьёт в сердце молния, когда ты целуешь меня.
№ 4.
Но когда в небе восходит, искрясь, голубая луна,
чтоб снять проклятье, кровавая жертва должна быть принесена.
Мне не везло много раз, но что-то изменилось - внутриутробный
голос мне шепчет: «ну попробуй, попробуй, попробуй».
Путь в твоё сердце лежит предсказуемо через рёбра.
Увы, у меня недолго получилось быть добрым.
Но вдруг в последний момент ты открываешь глаза -
и я хотел бы начать все сначала; мне жаль, что уже нельзя.
И снова в толще воды окажутся твои
негаснущие глаза -
прости, прощай, но все будет как в предсказании. Всё точно так, как я рассказал.
Но только боль возникает во мне неожиданно и бьётся где-то внутри.
И я смотрю, как танцуют кровавым красным на твоих губах пузыри.
№ 5.
Вот золотой сундук в глубине сияет светом потусторонним.
Вот все стоят в тишине, никто слова и не проронит.
И только волны шумят, в белой пене тебя хоронят.
Вот мое сердце взрывается, разбивается как стекло.
Я лечу в воду, и вряд ли бы что-то меня.
Вода скрывает тела и сокровища. И чайки в небе смеются зло.
И я смотрю, как танцуют кровавым красным на твоих губах пузыри.
№ 5.
Вот золотой сундук в глубине сияет светом потусторонним.
Вот все стоят в тишине, никто слова и не проронит.
И только волны шумят, в белой пене тебя хоронят.
Вот мое сердце взрывается, разбивается как стекло.
Я лечу в воду, и вряд ли бы что-то меня.
Вода скрывает тела и сокровища. И чайки в небе смеются зло.
/занимательная астрономия/
У меня ножи нарисованы на зрачках.
Я делаю вид, что мне видно звёзды в тёмных очках,
а порой притворяюсь, что я и сам звезда:
я стал пятиконечным, пока добирался сюда.
Или вот я несусь к земле как метеорит.
Всё вокруг горит.
Или вот я как спутник витаю вокруг Земли,
и приливы под воду заманивают корабли.
Но я честно признаюсь - из всех возможных небесных тел
быть сверхновой звездой я бы больше всего хотел.
Я искрился бы, переливаясь цветами в ночи,
был бы яростен, смертоносен, неприручим,
и, сияя, любуясь на космос всевидящим глазом,
наполнялся бы газом.
Как пронзительна и заманчива пустота
на том месте, где только недавно сияла звезда.
Астронавты видят моё свечение - вот и всё,
и ударной волной их в небытие несёт.
Там, где ты всю вечность стоял, ничтожен и терпелив,
раз - и взрыв.
У меня ножи нарисованы на зрачках.
Я делаю вид, что мне видно звёзды в тёмных очках,
а порой притворяюсь, что я и сам звезда:
я стал пятиконечным, пока добирался сюда.
Или вот я несусь к земле как метеорит.
Всё вокруг горит.
Или вот я как спутник витаю вокруг Земли,
и приливы под воду заманивают корабли.
Но я честно признаюсь - из всех возможных небесных тел
быть сверхновой звездой я бы больше всего хотел.
Я искрился бы, переливаясь цветами в ночи,
был бы яростен, смертоносен, неприручим,
и, сияя, любуясь на космос всевидящим глазом,
наполнялся бы газом.
Как пронзительна и заманчива пустота
на том месте, где только недавно сияла звезда.
Астронавты видят моё свечение - вот и всё,
и ударной волной их в небытие несёт.
Там, где ты всю вечность стоял, ничтожен и терпелив,
раз - и взрыв.
/вервольф/
Я не верю, что я способен достичь покоя -
полная луна превращает меня во что-то совсем плохое.
Мне нехорошо: забиваюсь в угол, в припадке вою,
и мне нужно мясо - кроваво-красное и живое.
В размышлениях ощущаешь себя угловатым, ущербным, конечным,
и всегда невольно придешь к разговору о вечном -
этично ли есть человечину?
Что опасней для общества - прятать чужие тела и мысли в себе
или произносить вслух самое страшное слово на букву «в»?
Я «верфольв» или «волк в человеческом теле» - вот вопрос в моей голове.
Моя личность одна или её стоит делить на две -
мне неясно,
тема для размышления глубока.
Веченые вопросы волнуют меня, лишь пока меня не волнует мясо.
Ряд исследователей говорит: человечина - суть та же самая ветчина.
Я считаю, они не распробовали и не поняли ни хрена.
Я не помню даже, как стал таким. Звезды грустно блестят в вышине.
Все, что я знаю, мне
стоило ночью меньше рассматривать странные черные пятна на полной луне.
Вынужден признать - я устал от своей ипостаси.
За последний год потерял трёх друзей и двух пассий -
ну ни *** себе -
впрочем, предполагаю, что мы могли и расстаться,
разойтись навсегда и решить никогда не встречаться.
Но зачем тогда родственникам в полицию обращаться?
Но ведь я же предупреждал: да, я не шучу,
когда я точу когти в спальне, когда стучу
челюстями, когда говорю, что могу кусаться.
К неудачам в личной жизни приводит точно
фраза «только пожалуйста не подходи ко мне ночью»,,
фраза «если луна будет полной, а небо - искриться синим,
о пощаде можешь даже и не просить меня».
На работе мне приходится непременно
говорить, что я не выйду в ночную смену,
потому что мне тяжело ложиться к утру,
а не потому что, если я выйду, к утру остальные умрут.
Холодильник забит телами наряду с полуфабрикатами и овощами,
а квартира - чужими вещами.
Я не помню и половины своих обещаний.
Мне осточертел этот город.
Примерно двенадцать раз в год
все, что я чувствую - только голод.
Всех кто подвернется мне под руку, ожидает летальный исход
Ну а впрочем хватит - я заебался драматизировать.
Я хочу жить в обществе: я гуманен, воспитан, социализирован.
Я получил высшее образование не для того, чтобы в поте лица
гнаться за случайным прохожим полночи, намереваясь его искромсать.
Вроде как беда закаляет характер. Но до этого ****еца
я был больше похож на человека и меньше - на подлеца.
Но ничто не изменишь, когда все случилось,
в ночи сердце бьется в такт.
Господь любит вас всех, а меня не очень;
мне приходится как-то так.
А потом я встретил мою дорогую.
Любовь размажет тебя, дурак.
Я считаю, все это не просто так.
Я слабак.
У нее аллергия на собак,
что, увы, далеко для меня не самый
хороший знак.
Я нуждался в любви такой дикой и яркой, а тут она.
Может, жизнь не одна?
Но так редок шанс ей насладиться сполна,
и любовь - волна.
Но, когда все узнала она,
ей вдруг стало невесело,
и мы сразу не вместе.
Стоит быть на чеку -
по её звонку
в один день ко мне в гости приходит ван Хеллсинг,
и стоит на пороге, дуло пистолета чернеет, опасно маня.
Мой страх не нарастает, звеня
я смотрю
говорю:
- Дорогой, извини, но ты не охотишься на меня.
Он мне отвечает, смеясь:
- Ты же сам говорил, что массовая культура - ***ня;
создавая мой образ, они решили не усложнять, -
а потом говорит мне: - Спокойной ночи, спи сладко и долго, -
и его ведет чувство долга,
и он начинает стрелять.
Да, я умер, и я, конечно, попал на небо,
где я стал как предполагалось - огромным псом.
Мне что жизнь и что смерть - все пыточное колесо.
С меня хватит, мне этого слишком много.
И тогда я пришёл прямо к богу
и спросил: - Что ты со мной сделал?! -
и, не дождавшись ответа, ему откусил лицо.
Я не верю, что я способен достичь покоя -
полная луна превращает меня во что-то совсем плохое.
Мне нехорошо: забиваюсь в угол, в припадке вою,
и мне нужно мясо - кроваво-красное и живое.
В размышлениях ощущаешь себя угловатым, ущербным, конечным,
и всегда невольно придешь к разговору о вечном -
этично ли есть человечину?
Что опасней для общества - прятать чужие тела и мысли в себе
или произносить вслух самое страшное слово на букву «в»?
Я «верфольв» или «волк в человеческом теле» - вот вопрос в моей голове.
Моя личность одна или её стоит делить на две -
мне неясно,
тема для размышления глубока.
Веченые вопросы волнуют меня, лишь пока меня не волнует мясо.
Ряд исследователей говорит: человечина - суть та же самая ветчина.
Я считаю, они не распробовали и не поняли ни хрена.
Я не помню даже, как стал таким. Звезды грустно блестят в вышине.
Все, что я знаю, мне
стоило ночью меньше рассматривать странные черные пятна на полной луне.
Вынужден признать - я устал от своей ипостаси.
За последний год потерял трёх друзей и двух пассий -
ну ни *** себе -
впрочем, предполагаю, что мы могли и расстаться,
разойтись навсегда и решить никогда не встречаться.
Но зачем тогда родственникам в полицию обращаться?
Но ведь я же предупреждал: да, я не шучу,
когда я точу когти в спальне, когда стучу
челюстями, когда говорю, что могу кусаться.
К неудачам в личной жизни приводит точно
фраза «только пожалуйста не подходи ко мне ночью»,,
фраза «если луна будет полной, а небо - искриться синим,
о пощаде можешь даже и не просить меня».
На работе мне приходится непременно
говорить, что я не выйду в ночную смену,
потому что мне тяжело ложиться к утру,
а не потому что, если я выйду, к утру остальные умрут.
Холодильник забит телами наряду с полуфабрикатами и овощами,
а квартира - чужими вещами.
Я не помню и половины своих обещаний.
Мне осточертел этот город.
Примерно двенадцать раз в год
все, что я чувствую - только голод.
Всех кто подвернется мне под руку, ожидает летальный исход
Ну а впрочем хватит - я заебался драматизировать.
Я хочу жить в обществе: я гуманен, воспитан, социализирован.
Я получил высшее образование не для того, чтобы в поте лица
гнаться за случайным прохожим полночи, намереваясь его искромсать.
Вроде как беда закаляет характер. Но до этого ****еца
я был больше похож на человека и меньше - на подлеца.
Но ничто не изменишь, когда все случилось,
в ночи сердце бьется в такт.
Господь любит вас всех, а меня не очень;
мне приходится как-то так.
А потом я встретил мою дорогую.
Любовь размажет тебя, дурак.
Я считаю, все это не просто так.
Я слабак.
У нее аллергия на собак,
что, увы, далеко для меня не самый
хороший знак.
Я нуждался в любви такой дикой и яркой, а тут она.
Может, жизнь не одна?
Но так редок шанс ей насладиться сполна,
и любовь - волна.
Но, когда все узнала она,
ей вдруг стало невесело,
и мы сразу не вместе.
Стоит быть на чеку -
по её звонку
в один день ко мне в гости приходит ван Хеллсинг,
и стоит на пороге, дуло пистолета чернеет, опасно маня.
Мой страх не нарастает, звеня
я смотрю
говорю:
- Дорогой, извини, но ты не охотишься на меня.
Он мне отвечает, смеясь:
- Ты же сам говорил, что массовая культура - ***ня;
создавая мой образ, они решили не усложнять, -
а потом говорит мне: - Спокойной ночи, спи сладко и долго, -
и его ведет чувство долга,
и он начинает стрелять.
Да, я умер, и я, конечно, попал на небо,
где я стал как предполагалось - огромным псом.
Мне что жизнь и что смерть - все пыточное колесо.
С меня хватит, мне этого слишком много.
И тогда я пришёл прямо к богу
и спросил: - Что ты со мной сделал?! -
и, не дождавшись ответа, ему откусил лицо.
/демон/
Иногда вдруг начинаешь задумываться о том,
что, может быть, ты и не человек
на самом деле,
а нечто другое в человеческой оболочке.
Вот только что?
Однозначно, вокруг меня
происходит что-то сомнительное.
Очень странно, что у прохожих седина появляется от одного только моего взгляда,
и подростки у входа в метро вдруг бросают курить,
вместо этого начинают усердно молиться.
На часах время 6:66 - вроде как не бывает такого времени?
На очередной вечеринке все внезапно под Инстасамку
закружились в пляске святого Вита
и плясали неделю, а после
умерли.
Судмедэксперт за*бался распутывать их сплетенные трупы.
Или смотришь вдруг в зеркало, а у тебя
огненный нимб вокруг головы,
дым из глаз,
за спиной - остроконечный хвост,
лицо черное - черное словно ночь.
Просто замечательно.
Как теперь мне идти
на свою работу обычного офисного клерка?
Говоришь посетителям: - Предлагаю приобрести новые товары нашей компании. Получите купон, скидка 30% ко дню рождения, -
а они почему-то извиваются будто Лаокоон,
вместе с сыновьями пожираемый змеями.
После руководитель тебе говорит:
-Вы уволены. Трудовую книжку и змей
заберите из офиса.
И как ехать к любовнице с грустным букетом красных роз в целлофане, когда
ты распугал всех в вагоне метро, в том числе и машиниста?
Кстати, с прошлой любовницей, кажется, тоже произошло что-то нехорошее:
я недавно видел на улице пару собак.
Они грызли одну мне очень знакомую голову,
целовали одни соблазнительные раньше губы
и облизывали языками щёки в нежной россыпи родинок.
Ничего, моя милая, мы со всем этим справимся.
Ничего плохого, моя хорошая, нет в жизни без головы.
И не знаешь, куда идти.
В ад нельзя - не так много демонов работают пять на два в отделе продаж,
живут в съемной квартире в Митино,
до работы следуют на метро
и трясутся в вагоне, скрывая под кепкой
третий глаза и рога,
спят с глубоко замужней женщиной,
а про то, что осталось от предыдущей,
лучше даже не вспоминать.
Ведь бывают такие демоны, как по Врубелю или Лермонтову -
ярость чище первой звезды.
И они меня не поймут,
не оценят жалкие мирские мои труды.
И Тамара меня не поймет - нет ни страсти,
ни жажды, ни гнева, ни злости деятельной.
Вот и приходится оставаться -
для любых слабаков и бездельников
я доступная вам без денег
с «Аликэспресса»
подделка на демона.
Иногда вдруг начинаешь задумываться о том,
что, может быть, ты и не человек
на самом деле,
а нечто другое в человеческой оболочке.
Вот только что?
Однозначно, вокруг меня
происходит что-то сомнительное.
Очень странно, что у прохожих седина появляется от одного только моего взгляда,
и подростки у входа в метро вдруг бросают курить,
вместо этого начинают усердно молиться.
На часах время 6:66 - вроде как не бывает такого времени?
На очередной вечеринке все внезапно под Инстасамку
закружились в пляске святого Вита
и плясали неделю, а после
умерли.
Судмедэксперт за*бался распутывать их сплетенные трупы.
Или смотришь вдруг в зеркало, а у тебя
огненный нимб вокруг головы,
дым из глаз,
за спиной - остроконечный хвост,
лицо черное - черное словно ночь.
Просто замечательно.
Как теперь мне идти
на свою работу обычного офисного клерка?
Говоришь посетителям: - Предлагаю приобрести новые товары нашей компании. Получите купон, скидка 30% ко дню рождения, -
а они почему-то извиваются будто Лаокоон,
вместе с сыновьями пожираемый змеями.
После руководитель тебе говорит:
-Вы уволены. Трудовую книжку и змей
заберите из офиса.
И как ехать к любовнице с грустным букетом красных роз в целлофане, когда
ты распугал всех в вагоне метро, в том числе и машиниста?
Кстати, с прошлой любовницей, кажется, тоже произошло что-то нехорошее:
я недавно видел на улице пару собак.
Они грызли одну мне очень знакомую голову,
целовали одни соблазнительные раньше губы
и облизывали языками щёки в нежной россыпи родинок.
Ничего, моя милая, мы со всем этим справимся.
Ничего плохого, моя хорошая, нет в жизни без головы.
И не знаешь, куда идти.
В ад нельзя - не так много демонов работают пять на два в отделе продаж,
живут в съемной квартире в Митино,
до работы следуют на метро
и трясутся в вагоне, скрывая под кепкой
третий глаза и рога,
спят с глубоко замужней женщиной,
а про то, что осталось от предыдущей,
лучше даже не вспоминать.
Ведь бывают такие демоны, как по Врубелю или Лермонтову -
ярость чище первой звезды.
И они меня не поймут,
не оценят жалкие мирские мои труды.
И Тамара меня не поймет - нет ни страсти,
ни жажды, ни гнева, ни злости деятельной.
Вот и приходится оставаться -
для любых слабаков и бездельников
я доступная вам без денег
с «Аликэспресса»
подделка на демона.
/любовь лучше расстрела/
Я не знаю, с каких пор моя любовь -
это не приторно-сладкий сахар,
не вереница бесконечных признаний,
не разноцветные сердца в переписке,
не поцелуи без лишних мыслей о вечном
и о длительности чувств.
Это совсем по-другому. Это скорее как
офицер разведки в какой-нибудь страшной далекой стране N.
выслеживает предателя, шпиона, мыслепреступника,
особо опасного экстремиста
и террориста в одном лице
днем и ночью, не зная покоя.
Больше нет мне ни сна, ни отдыха.
Когда я засыпаю, мне снятся наручники на твоих запястьях.
Если же я лежу без сна, то через какое-то время на потолке
я увижу твое лицо.
Я конечно же должен тебя ликвидировать.
Это эпилог, известный нам еще со времен древних эллинов -
нож, жаждущий крови, должен пронзить
горячую плоть;
или как там у Чехова - даже если ружье
вы используете как элемент обстановки,
как декорацию, все равно
рано или поздно
оно выстрелит,
ведь в таких вещах скрыта смерть,
и по сути больше ничего кроме смерти.
Только вот почему я читаю все книги и криминальные сводки с мыслью -
а они понравились бы тебе?
Что ты скажешь мне на допросе?
Как станешь ты отбиваться от моих каверзных фраз,
скурпулезно записанных мной в блокнот
и заученных тысячу раз?
Как ты станешь смотреть на меня -
гневно из-под ресниц
или скромно, и нежно, и с мыслью о доме?
Все те годы, которые я буду за тобой гнаться,
не потрачены зря.
Я ведь буду стараться красиво фотографировать твое лицо
на встроенную камеру твоего ноутбука.
Мне будут говорить:
- Товарищ майор, что-то вы увлеклись!
Это вовсе не оперативные данные.
Для расследования не нужны фотографии родинки над правым глазом,
легкой улыбки,
линии бровей.
- Ну и что, что вам не нужны, ну и что?! -
буду я отвечать, -
Это тайна расследования.
Вам не нужно, а мне - очень даже.
Ну откуда же им знать, что я расследую
жестокость твоего сердца,
несговорчивость твоих объятий,
вопиющие нежелание говорить
со мной по душам в бледном свете луны,
танцевать со мной на рассвете
на сереющем побережье
целовать меня в январе, феврале
и всех прочих месяцах года?
Буду бить тебя электрошокером,
угрожать самыми страшными казнями.
Буду говорить:
- Видишь? Видишь, до чего ты себя доводишь?
Неужели так сложно сдаться?
Разве это так неприятно?
Принесу тебе много цветов,
чтоб швырять тебе их в лицо
в диком праведном гневе.
А потом, когда ты затихнешь,
вдруг начну жалеть.
Стану протягивать к тебе руки
через прутья железной клетки.
Буду говорить тихо и ласково:
- Можно выйти за стены камеры и упасть прямо в мои объятия.
А ты будешь просить расстрела,
не касаясь моей руки.
Я не знаю, с каких пор моя любовь -
это не приторно-сладкий сахар,
не вереница бесконечных признаний,
не разноцветные сердца в переписке,
не поцелуи без лишних мыслей о вечном
и о длительности чувств.
Это совсем по-другому. Это скорее как
офицер разведки в какой-нибудь страшной далекой стране N.
выслеживает предателя, шпиона, мыслепреступника,
особо опасного экстремиста
и террориста в одном лице
днем и ночью, не зная покоя.
Больше нет мне ни сна, ни отдыха.
Когда я засыпаю, мне снятся наручники на твоих запястьях.
Если же я лежу без сна, то через какое-то время на потолке
я увижу твое лицо.
Я конечно же должен тебя ликвидировать.
Это эпилог, известный нам еще со времен древних эллинов -
нож, жаждущий крови, должен пронзить
горячую плоть;
или как там у Чехова - даже если ружье
вы используете как элемент обстановки,
как декорацию, все равно
рано или поздно
оно выстрелит,
ведь в таких вещах скрыта смерть,
и по сути больше ничего кроме смерти.
Только вот почему я читаю все книги и криминальные сводки с мыслью -
а они понравились бы тебе?
Что ты скажешь мне на допросе?
Как станешь ты отбиваться от моих каверзных фраз,
скурпулезно записанных мной в блокнот
и заученных тысячу раз?
Как ты станешь смотреть на меня -
гневно из-под ресниц
или скромно, и нежно, и с мыслью о доме?
Все те годы, которые я буду за тобой гнаться,
не потрачены зря.
Я ведь буду стараться красиво фотографировать твое лицо
на встроенную камеру твоего ноутбука.
Мне будут говорить:
- Товарищ майор, что-то вы увлеклись!
Это вовсе не оперативные данные.
Для расследования не нужны фотографии родинки над правым глазом,
легкой улыбки,
линии бровей.
- Ну и что, что вам не нужны, ну и что?! -
буду я отвечать, -
Это тайна расследования.
Вам не нужно, а мне - очень даже.
Ну откуда же им знать, что я расследую
жестокость твоего сердца,
несговорчивость твоих объятий,
вопиющие нежелание говорить
со мной по душам в бледном свете луны,
танцевать со мной на рассвете
на сереющем побережье
целовать меня в январе, феврале
и всех прочих месяцах года?
Буду бить тебя электрошокером,
угрожать самыми страшными казнями.
Буду говорить:
- Видишь? Видишь, до чего ты себя доводишь?
Неужели так сложно сдаться?
Разве это так неприятно?
Принесу тебе много цветов,
чтоб швырять тебе их в лицо
в диком праведном гневе.
А потом, когда ты затихнешь,
вдруг начну жалеть.
Стану протягивать к тебе руки
через прутья железной клетки.
Буду говорить тихо и ласково:
- Можно выйти за стены камеры и упасть прямо в мои объятия.
А ты будешь просить расстрела,
не касаясь моей руки.
/аид в аду/
Проснувшись сегодня утром
в своей бытовой круговерти,
я вдруг осознал,
что смертельно устал от смерти.
Бог смерти к ней чувствует отвращение. Я размышляю об этом день ото дня.
Ничто сильнее разочарования не ранило прежде меня,
даже Геракл с его разящим копьем, даже летящие в спину ножи.
Это все можно еще пережить.
Не ранили ни Асклепий, с чего - то решивший вдруг оживлять моих мертвецов,
ни сами мертвецы, порой чуть ли мне не плюющие прямо в лицо.
Мне надоело слушать изо дня в день вопли страдающих в соответствующей реке;
мне надоело, что по душам здесь как и тысячу лет назад не поговорить ни с кем;
гулять по лотосовым полям
со своей злой трехголовой собакой, которая загрызет.
Даже если ты уже умер, вообще не факт, что тебе повезет.
И моя трехголовая злая собака приносит мне чью - то крестцовую кость,
и я говорю:
- Что за беспредел, Цербер?
Меня пробирает злость.
- Цербер, это же надо быть таким дураком!
Старший брат очень злится, когда приходит в Аид за мертвыми и находит их не целиком.
Цербер, конечно, меня не слушает, он занят поиском новых костей.
Живые остерегаются смерти, а смерть - незванных живых гостей.
Моя любовь вернулась обратно наверх, ей наскучил этот надсадный не утихающий вой, этот треклятый мрак.
Можно увести женщину из жизни, но к сожалению не жизнь из женщины,
и нужно думать своей головой.
Так что скорей это я дурак.
Я хотел ей сказать на прощание: «Ну постарайся там полюбить меня»,
но ничего не осталось на моих губах кроме ее теплого имени.
И есть ужасная мысль: вероятно, она спит с другими.
Теперь она издевается. Присылает мне письма, и в каждом есть строчка: «Как там дела дома в аду?»
А я борюсь с соблазном ответить:
«Половина ада всегда в смятении, половина ада всегда в бреду»
или же еще лучше: «Мне стало больно, тоскливо и пусто, я здесь нигде тебя не найду».
Я иду к Стиксу. Мой друг по несчастью Харон в своей лодке как раз спускается по реке.
В лодке мертвецы - дикий ужас в их грустных глазах,
и монеты на языке.
Что на эти деньги купит Харон, весло сжимающий жадно в руке?
Я смотрю в мертвые лица,
и я прекрасно их изучил, я знаю их наизусть. Их глаза
полны трусливого вязкого страха.
Их мысли: «Я никогда не вернусь назад».
А я повесил на берегу плакат:
«Добро пожаловать в ад!»
Лодка прибывает, мертвецы в печали разбредаются на века.
Я хочу туда, где есть звездное небо
и густые перистые облака
и где на рассвете ласкает берег
океана трепетная рука.
Только так понимаешь -
невозможно любить вполсилы,
как нельзя умереть слегка.
И я говорю:
- Харон, дорогой мой друг. Я устал. Займи мое место, а меня отвези назад.
Но старик отвечает:
- Извините, хозяин, на ваше имя обратных билетов нет.
Чему я удивляюсь?
А ведь это и правда ад.
Проснувшись сегодня утром
в своей бытовой круговерти,
я вдруг осознал,
что смертельно устал от смерти.
Бог смерти к ней чувствует отвращение. Я размышляю об этом день ото дня.
Ничто сильнее разочарования не ранило прежде меня,
даже Геракл с его разящим копьем, даже летящие в спину ножи.
Это все можно еще пережить.
Не ранили ни Асклепий, с чего - то решивший вдруг оживлять моих мертвецов,
ни сами мертвецы, порой чуть ли мне не плюющие прямо в лицо.
Мне надоело слушать изо дня в день вопли страдающих в соответствующей реке;
мне надоело, что по душам здесь как и тысячу лет назад не поговорить ни с кем;
гулять по лотосовым полям
со своей злой трехголовой собакой, которая загрызет.
Даже если ты уже умер, вообще не факт, что тебе повезет.
И моя трехголовая злая собака приносит мне чью - то крестцовую кость,
и я говорю:
- Что за беспредел, Цербер?
Меня пробирает злость.
- Цербер, это же надо быть таким дураком!
Старший брат очень злится, когда приходит в Аид за мертвыми и находит их не целиком.
Цербер, конечно, меня не слушает, он занят поиском новых костей.
Живые остерегаются смерти, а смерть - незванных живых гостей.
Моя любовь вернулась обратно наверх, ей наскучил этот надсадный не утихающий вой, этот треклятый мрак.
Можно увести женщину из жизни, но к сожалению не жизнь из женщины,
и нужно думать своей головой.
Так что скорей это я дурак.
Я хотел ей сказать на прощание: «Ну постарайся там полюбить меня»,
но ничего не осталось на моих губах кроме ее теплого имени.
И есть ужасная мысль: вероятно, она спит с другими.
Теперь она издевается. Присылает мне письма, и в каждом есть строчка: «Как там дела дома в аду?»
А я борюсь с соблазном ответить:
«Половина ада всегда в смятении, половина ада всегда в бреду»
или же еще лучше: «Мне стало больно, тоскливо и пусто, я здесь нигде тебя не найду».
Я иду к Стиксу. Мой друг по несчастью Харон в своей лодке как раз спускается по реке.
В лодке мертвецы - дикий ужас в их грустных глазах,
и монеты на языке.
Что на эти деньги купит Харон, весло сжимающий жадно в руке?
Я смотрю в мертвые лица,
и я прекрасно их изучил, я знаю их наизусть. Их глаза
полны трусливого вязкого страха.
Их мысли: «Я никогда не вернусь назад».
А я повесил на берегу плакат:
«Добро пожаловать в ад!»
Лодка прибывает, мертвецы в печали разбредаются на века.
Я хочу туда, где есть звездное небо
и густые перистые облака
и где на рассвете ласкает берег
океана трепетная рука.
Только так понимаешь -
невозможно любить вполсилы,
как нельзя умереть слегка.
И я говорю:
- Харон, дорогой мой друг. Я устал. Займи мое место, а меня отвези назад.
Но старик отвечает:
- Извините, хозяин, на ваше имя обратных билетов нет.
Чему я удивляюсь?
А ведь это и правда ад.
/текст для самой любимой бывшей/
Как еще объяснить, как сильно я тебя ненавижу?
Я самый худший любовник, который на долю твою выпал.
На четырнадцатое февраля я воткну себе в глаз вилку,
чтобы передо мной не стоял тяжелый моральный выбор.
И я не вижу смысла думать о твоем состоянии.
К чему эти лишние мысли? Я все равно однажды умру.
Ты сказала, что хочешь быть моей сучкой. Я держу опасных животных на расстоянии.
На восьмое марта я подарю тебе конуру.
Как еще объяснить, как сильно я тебя ненавижу?
Я самый худший любовник, который на долю твою выпал.
На четырнадцатое февраля я воткну себе в глаз вилку,
чтобы передо мной не стоял тяжелый моральный выбор.
И я не вижу смысла думать о твоем состоянии.
К чему эти лишние мысли? Я все равно однажды умру.
Ты сказала, что хочешь быть моей сучкой. Я держу опасных животных на расстоянии.
На восьмое марта я подарю тебе конуру.
/как я провел это лето/
Однажды, когда мы встретимся
после большой любви,
которая даже спустя годы
оставляет рубцы и язвы,
толпы вдов и сирот
и беззубых гниющих нищих,
ты спросишь меня:
где я провел это лето?
где я провел предыдущие десять лет?
Ты же знаешь, что лето провел я в кустах ежевики.
Ты же знаешь, что десять лет я боролся с богом,
покуда не понял,
что его не побороть,
потому как он сокрыт у меня внутри,
и его не вырвать руками,
не вырезать скальпелем.
Он останется рядом смеяться
над твоим покалеченным телом,
израненным разумом.
И я вижу его в больших стрекозиных глазах.
Он смотрит, как я срываю очередную спелую ежевику
и, пунцовый от сока,
отправляю ее в рот,
улыбается неотвратимости смерти,
хохочет мне прямо в лицо.
Однажды, когда мы встретимся
после большой любви,
которая даже спустя годы
оставляет рубцы и язвы,
толпы вдов и сирот
и беззубых гниющих нищих,
ты спросишь меня:
где я провел это лето?
где я провел предыдущие десять лет?
Ты же знаешь, что лето провел я в кустах ежевики.
Ты же знаешь, что десять лет я боролся с богом,
покуда не понял,
что его не побороть,
потому как он сокрыт у меня внутри,
и его не вырвать руками,
не вырезать скальпелем.
Он останется рядом смеяться
над твоим покалеченным телом,
израненным разумом.
И я вижу его в больших стрекозиных глазах.
Он смотрит, как я срываю очередную спелую ежевику
и, пунцовый от сока,
отправляю ее в рот,
улыбается неотвратимости смерти,
хохочет мне прямо в лицо.
/Шалтай - Болтай/
Шалтай - Болтай весь день терпеливо сидел в «vk» на чужой стене,
сидел в «telegram»’е, сидел в «whatsapp»’е,
в навязанной горькой чужой вине.
Два года провел как будто во сне.
Шалтай - Болтай воплотился во мне.
Он ждал сообщения -
будет оно или нет.
А теперь -
ни мучительная бессонница,
ни судьба - уголовница,
ни друзья, ни враги,
ни любовь, ни долги,
ни вся королевская конница,
ни вся королевская рать
не могут, увы,
как Болтая - Шалтая
меня оттащить с непроглядного края,
не могут, увы,
как Шалтая - Болтая
меня воедино собрать.
Шалтай - Болтай весь день терпеливо сидел в «vk» на чужой стене,
сидел в «telegram»’е, сидел в «whatsapp»’е,
в навязанной горькой чужой вине.
Два года провел как будто во сне.
Шалтай - Болтай воплотился во мне.
Он ждал сообщения -
будет оно или нет.
А теперь -
ни мучительная бессонница,
ни судьба - уголовница,
ни друзья, ни враги,
ни любовь, ни долги,
ни вся королевская конница,
ни вся королевская рать
не могут, увы,
как Болтая - Шалтая
меня оттащить с непроглядного края,
не могут, увы,
как Шалтая - Болтая
меня воедино собрать.
/и ты, брут?/
Жаль, что после моей смерти останется эта интернет - страница.
Сколько нужно бить головой об стену,
чтобы голове наконец разбиться?
Для чего нужен этот продрогший насквозь месяц март?
Твой кинжал доберется до сердца, и я уйду не домой, а в ад.
Я уйду,
ну а ты побудь здесь и
вообрази картину,
как через год на пороге Сената в марте
мы будем справлять годовщину
твоего ножа в мою спину,
будем обсуждать нашу дружбу - удивительного не случилось.
А у тебя аккуратные руки, так ювелирно все получилось.
В моем бедном израненном сердце двадцать один удар ножевой,
а я других и не чувствую,
самый болезненный - твой.
Заходи ко мне в царство теней на досуге
в гости и расскажи
мне, как поступать, чтобы ты ценил меня, и как правильно нужно жить,
где ты приобретаешь такие остро заточенные ножи,
почему утонула любовь во лжи
среди пошлости и пустоты.
Взорвались между нами мосты.
Если честно, я даже не удивлен,
милый Брут, что там был
и ты.
Жаль, что после моей смерти останется эта интернет - страница.
Сколько нужно бить головой об стену,
чтобы голове наконец разбиться?
Для чего нужен этот продрогший насквозь месяц март?
Твой кинжал доберется до сердца, и я уйду не домой, а в ад.
Я уйду,
ну а ты побудь здесь и
вообрази картину,
как через год на пороге Сената в марте
мы будем справлять годовщину
твоего ножа в мою спину,
будем обсуждать нашу дружбу - удивительного не случилось.
А у тебя аккуратные руки, так ювелирно все получилось.
В моем бедном израненном сердце двадцать один удар ножевой,
а я других и не чувствую,
самый болезненный - твой.
Заходи ко мне в царство теней на досуге
в гости и расскажи
мне, как поступать, чтобы ты ценил меня, и как правильно нужно жить,
где ты приобретаешь такие остро заточенные ножи,
почему утонула любовь во лжи
среди пошлости и пустоты.
Взорвались между нами мосты.
Если честно, я даже не удивлен,
милый Брут, что там был
и ты.
/травма/
Я подстреленный голубоглазый олень.
Я слеза надежды на ресницах смертельно раненного.
Я не дрогнувшая ни на секунду рука палача.
Я встречающий, что стоит на перроне и ждет кого - то с букетом цветов,
ждет до последнего пассажира
и не уходит домой, но, увы,
поезд опустел,
и закрыл свои двери вокзал,
и цветы увядают прямо в руках,
пачкают пальцы.
Я голубка, поцелованная из ружья.
Я эпитафия «до скорых встреч» на старой могильной плите.
Я улыбка отрубленной головы.
Я случайная пуля в сердце.
Я ошибка, которая станет фатальной.
Я клюв коршуна на лебединой шее,
зубы волка на горле агнца.
Но к чему демонстрировать рваные раны,
ужасные шрамы,
локальные глупые драмы?
Это все вообще говорю не я.
Это говорит моя травма.
Я подстреленный голубоглазый олень.
Я слеза надежды на ресницах смертельно раненного.
Я не дрогнувшая ни на секунду рука палача.
Я встречающий, что стоит на перроне и ждет кого - то с букетом цветов,
ждет до последнего пассажира
и не уходит домой, но, увы,
поезд опустел,
и закрыл свои двери вокзал,
и цветы увядают прямо в руках,
пачкают пальцы.
Я голубка, поцелованная из ружья.
Я эпитафия «до скорых встреч» на старой могильной плите.
Я улыбка отрубленной головы.
Я случайная пуля в сердце.
Я ошибка, которая станет фатальной.
Я клюв коршуна на лебединой шее,
зубы волка на горле агнца.
Но к чему демонстрировать рваные раны,
ужасные шрамы,
локальные глупые драмы?
Это все вообще говорю не я.
Это говорит моя травма.
/мкб-12/
Я иду к врачу,
потому как что - то нещадно саднит в душе.
На кардиограмме в районе сердца цветная пятнистая галька,
яркая, как драже.
И когда кардиолог уходит,
сдавшись, и в сердцах произносит:
Туше! -
ставит диагноз:
«жив, хотя вроде как должен
был умереть уже»,
вводит его в МКБ-12, за что получает серию льгот,
ты кидаешь ее в рот
и съедаешь с хрустом.
Говоришь, что, конечно, вкусно,
но это всего лишь три леденца,
таким не наесться,
и выходишь за дверь.
Извини меня, милая,
ну а как же теперь
я буду жить
без сердца?
Я иду к врачу,
потому как что - то нещадно саднит в душе.
На кардиограмме в районе сердца цветная пятнистая галька,
яркая, как драже.
И когда кардиолог уходит,
сдавшись, и в сердцах произносит:
Туше! -
ставит диагноз:
«жив, хотя вроде как должен
был умереть уже»,
вводит его в МКБ-12, за что получает серию льгот,
ты кидаешь ее в рот
и съедаешь с хрустом.
Говоришь, что, конечно, вкусно,
но это всего лишь три леденца,
таким не наесться,
и выходишь за дверь.
Извини меня, милая,
ну а как же теперь
я буду жить
без сердца?
/волки/
Мальчик, который кричал: «Волки!»,
потерял доверие стада овец,
лишился их беспечных сердец.
Все разбрелись они по другим стадам.
Тут возникает вопрос: всегда ли
дело в мальчике или в овце?
Но ты посмотри, таясь и украдкой.
Может быть, в самом конце
его увлечет чье - то чужое сердце
(что вообще понять в этом подлеце?),
и чужая улыбка притворно скалиться
будет у него на лице.
Мальчик, который кричал: «Волки!», нажил в городе много врагов.
И никогда волков
мы не видели, видели только лишь таких как ты дураков.
Взял напиздел всем и был таков.
Тебя, увы, от вранья не вылечить и не исправить вовеки веков.
Мальчик, который кричал: «Волки!»,
не докричался даже до них.
Боролся, бился. Так долго неволился.
Жаль, в обстоятельствах он не освоился,
а оступился и сдался, утих,
погряз в сомнениях черных своих.
Вокруг - всё пастбища и пустыри.
Его слова все дели на три.
Но вот и он говорит,
посмотри:
-Может быть, я прав был все это время?
Может быть, волк у меня внутри?
Мальчик, который кричал: «Волки!»,
потерял доверие стада овец,
лишился их беспечных сердец.
Все разбрелись они по другим стадам.
Тут возникает вопрос: всегда ли
дело в мальчике или в овце?
Но ты посмотри, таясь и украдкой.
Может быть, в самом конце
его увлечет чье - то чужое сердце
(что вообще понять в этом подлеце?),
и чужая улыбка притворно скалиться
будет у него на лице.
Мальчик, который кричал: «Волки!», нажил в городе много врагов.
И никогда волков
мы не видели, видели только лишь таких как ты дураков.
Взял напиздел всем и был таков.
Тебя, увы, от вранья не вылечить и не исправить вовеки веков.
Мальчик, который кричал: «Волки!»,
не докричался даже до них.
Боролся, бился. Так долго неволился.
Жаль, в обстоятельствах он не освоился,
а оступился и сдался, утих,
погряз в сомнениях черных своих.
Вокруг - всё пастбища и пустыри.
Его слова все дели на три.
Но вот и он говорит,
посмотри:
-Может быть, я прав был все это время?
Может быть, волк у меня внутри?
/лебединая песнь/
Подарок любимого человека -
боль до скончания века
и расставание без причины
вплоть до самой моей кончины.
Подбираясь нестройной походкой, вечер
печаль мне кладет на плечи.
Если б тебя переехал трамвай,
мне бы стало немного легче.
Подарок любимого человека -
боль до скончания века
и расставание без причины
вплоть до самой моей кончины.
Подбираясь нестройной походкой, вечер
печаль мне кладет на плечи.
Если б тебя переехал трамвай,
мне бы стало немного легче.
/шрам на пол-лица/
Теперь у нас и нет
почти что никого:
кто умер, кто предал,
а лучше б умер тоже.
Любовь - это кошмар
мучительный, похоже.
Ты богу врешь, но вот
обманешь ли его?
Теперь у нас вообще
такие чудеса,
такие небеса,
что вознестись не жалко:
любовь на полчаса,
дурная хрипотца,
и ложь глаза в глаза,
и страсть - сплошной азарт,
и выстрел в беглеца,
проклятие конца,
и хохот мертвеца,
и шрам на пол - лица.
Теперь у нас и нет
почти что никого:
кто умер, кто предал,
а лучше б умер тоже.
Любовь - это кошмар
мучительный, похоже.
Ты богу врешь, но вот
обманешь ли его?
Теперь у нас вообще
такие чудеса,
такие небеса,
что вознестись не жалко:
любовь на полчаса,
дурная хрипотца,
и ложь глаза в глаза,
и страсть - сплошной азарт,
и выстрел в беглеца,
проклятие конца,
и хохот мертвеца,
и шрам на пол - лица.
/гроб/
Ты всегда говорила, что ты меня будешь любить до гроба.
Мы гуляли. Смеркалось. Март. Шли мимо похоронного магазина.
Ты сказала: - О, вот наконец - то гроб! - и дала по съебам.
Вот настолько ты, моя зазноба,
неотразима.
Ты всегда говорила, что ты меня будешь любить до гроба.
Мы гуляли. Смеркалось. Март. Шли мимо похоронного магазина.
Ты сказала: - О, вот наконец - то гроб! - и дала по съебам.
Вот настолько ты, моя зазноба,
неотразима.
/сердце из леденца/
Сердце из леденца, а глаза бойца -
нежный белый ягненок с атласной розовой лентой
в гордом стаде раненная овца,
в слабом сердце дерзкий укус свинца.
Я все время пытался узнать, где ты.
Я все время пытался понять, с кем ты.
Сердце из леденца, а глаза бойца -
нежный белый ягненок с атласной розовой лентой
в гордом стаде раненная овца,
в слабом сердце дерзкий укус свинца.
Я все время пытался узнать, где ты.
Я все время пытался понять, с кем ты.
/умрем сейчас?/
Это первое лето, когда я знаю, что происходит вокруг:
вышел из больницы мой близкий друг,
время осыпается пылью с рук,
пеплом сигареты, известью с потолка.
Ну а пока
в «МосКальяне» ложится на мои плечи твоя неуверенная рука,
мое сердце становится рваной раной,
алым бутоном цветка,
робкой пулей навылет начинающего стрелка.
Вот она,
банальность любовного плена.
Я целую твое разбитое в кровь колено.
Жажда, нарастающая постепенно.
Пульсирующие вены.
И как мне прикажешь жить?
Советские архитектурные формы.
Последние этажи.
На плече у меня полежи
полчаса до такси,
пока наши коллеги у бара не начинают трезветь.
Поговорим про смерть?
Я хочу умереть
в тот момент, когда я абсолютно счастлив,
без гнева,
без печали
по мелочам.
Так что, может, умрем сейчас?
Это первое лето, когда я знаю, что происходит вокруг:
вышел из больницы мой близкий друг,
время осыпается пылью с рук,
пеплом сигареты, известью с потолка.
Ну а пока
в «МосКальяне» ложится на мои плечи твоя неуверенная рука,
мое сердце становится рваной раной,
алым бутоном цветка,
робкой пулей навылет начинающего стрелка.
Вот она,
банальность любовного плена.
Я целую твое разбитое в кровь колено.
Жажда, нарастающая постепенно.
Пульсирующие вены.
И как мне прикажешь жить?
Советские архитектурные формы.
Последние этажи.
На плече у меня полежи
полчаса до такси,
пока наши коллеги у бара не начинают трезветь.
Поговорим про смерть?
Я хочу умереть
в тот момент, когда я абсолютно счастлив,
без гнева,
без печали
по мелочам.
Так что, может, умрем сейчас?
/нокаут/
Мое сердце пропустило удар.
Да,
так бывает всегда,
когда вижу тебя. Ухожу в нокаут,
не поднимаюсь,
(досадно!)
падаю.
Счет до десяти - и реванша нет.
Чтоб обнажить мой хрупкий скелет,
достаточно одного
твоего
взгляда.
Мое сердце пропустило удар.
Да,
так бывает всегда,
когда вижу тебя. Ухожу в нокаут,
не поднимаюсь,
(досадно!)
падаю.
Счет до десяти - и реванша нет.
Чтоб обнажить мой хрупкий скелет,
достаточно одного
твоего
взгляда.
/я не хочу целоваться/
Ты ищешь меня? Вот он на полу в ванне я,
ненавижу необходимость физического существования.
Томные диалоги на кухне,
игры на раздевание.
Приспособление - способ выживания.
Прокуривать дыры в трепетных легких - вот и мое призвание.
Куда ты хочешь позвать меня?
Что ты такое есть?
Страдание - катализатор творчества, так что я снова здесь.
Постель как слепок с траншеи.
На твоей шее
мишень,
тебе в спину целится одиночество.
Я не хочу целоваться. Я знаю, чем все это кончится.
Ты ищешь меня? Вот он на полу в ванне я,
ненавижу необходимость физического существования.
Томные диалоги на кухне,
игры на раздевание.
Приспособление - способ выживания.
Прокуривать дыры в трепетных легких - вот и мое призвание.
Куда ты хочешь позвать меня?
Что ты такое есть?
Страдание - катализатор творчества, так что я снова здесь.
Постель как слепок с траншеи.
На твоей шее
мишень,
тебе в спину целится одиночество.
Я не хочу целоваться. Я знаю, чем все это кончится.