Мы считаем это неуважением.
Мы переехали на другую улицу,
а наш старый дом сдали приезжим с Делоса.
Они тихие люди, при встрече кланяются.

Извини, дорогая, но это невежливо.
Сделав это, ты стала неприкасаемой.
Ты пересекла черту допустимого.
До свидания, милая, до свидания.
Сладких снов и спокойной, безбрежной вечности.

/город N./

1. Я решил, что смогу нести на себе непростое бремя
путешественника во времени.
Уездный город N., в отдаленный губернии. Где мы?
Здесь  время
остановилось, а разве нет?
У меня скрытая тяга к разрушению, а у этого города тяга ко мне.

Все это было давно, год - я точно не вспомню, в каком.
Вот эта острая как нож вам история целиком.
И, очевидно, мне нелегко рассказывать о таком.
По прибытии в город N. я остановился в меблированных комнатах.

Россыпь звезд и река, тишина и туманные горы -
когда видишь такие места, просыпается странная гордость,
первобытный загадочный голод
по этому городу.
Я решил стать местным мессией (в переводе на русский - горем).


2. Я привнес электричество, телевидение и радио,
(удивительно, что я смог подключить и собрать его!),
интернет, лекарственные препараты, тренировки - йога и кардио,
новый взгляд на то, что считается привлекательным,

и оружие, ну же,
не может быть так, чтобы люди и без оружия.
Рваных ран неизящное кружево.
Среди всех горожан я полноправно считаюсь лучшим.

Я теперь местная знаменитость, и у меня появилась цель:
я несу новизну. Новизна - значит панацея.
Я стал кем-то вроде Иисуса Христа и Илона Маска в одном лице.
(Вот немного интриги: как же я - подлец изменюсь в конце?)


3. Это происходит в каждой истории с завидной частотой.
Я влюбился в дочь местного губернатора, красивую сказочной красотой.
Стоит только начать нарушать правила, вмиг окажешься за чертой.
Наш межвременной нежный грустный роман - сотрясение устоев.

Что достаточно предсказуемо, здесь все молятся святому духу, сыну, отцу.
Я так и не нашел рифму, которая подойдет твоему лицу,
и если любовь - это пламя, то мое тело - неопалимый сосуд.
Я хочу препарировать твое сердце; полагаю, в нем самая суть.

И я решаю признаться, спросить: - Я вас люблю. Ну а вы меня? Вы?
Мне очень странно слышать в ответ от тебя лишь безразличное злое: - Увы.
Неверный выбор сделан, все в результате него мертвы.
Я так расстроился. Я взял топор, и ты осталась без головы.

Жаль, череп твой не вернуть никак на шею назад.
Я навсегда запомню как ты смотрела глаза в глаза.
Если б ты только могла что-то другое в ответ сказать.
Если бы я только мог взять себя в свои руки, топор не взять.

Если честно, я ждал другой концовки, но придется смириться с такой.
Я и талант свой зарою в землю и себя зарою, тебя зарою.
Я лежу на поле колосьев, любуюсь зарёй,
во весь голос вою.
Мне так жаль, я бы даже хотел  умереть с тобой.


4. Хоть преступление скрыто, прогресса хватит мне за глаза,
я для себя понимаю, что больше так жить нельзя.
Жизнь неоднозначна; за черной ее полосой следует более черная полоса.
Я всех собрал на главной площади города для того, чтобы  им сказать:

- О да, я видел будущее, и ваше будущее - кошмар
то, что я  вам принес - это проклятие, а не дар.
Я убил дочь губернатора. Представляете себе, да?
Пророк с руками по локоть в крови, так бывает всегда.

Все эти важные вещи по сути своей - мишура:
ракеты, пистолеты, танки и катера.
И в каждом сердце, искрясь, зияет насквозь дыра.
Завтра изобретем еще что-нибудь новое, будем чуть опаснее, чем вчера.

Впереди как цунами множества войн волна -
живи, пока не убит; быть может, завтра уже она.
Держи, вот  чаша страданий, зажмурься и пей до дна.
Ты выпиваешь все залпом, но тут же снова она полна.   

Что до меня - я вас ненавижу, мне все равно.
Я пережил это время, я просмотрел его как в кино -
как после трех часов фильма экрана белое полотно.
Конец. Я возвращаюсь обратно. Исправить мне ничего не дано.

Всем показалось, мои глаза отразили ужас и всю вину
Но, уходя, я не обернусь к ним и не моргну.
Я погрузил их как в лед в зловещую тишину.
Да вы же держитесь, правда, ну?


5. Но кто-то мне с утра говорит вполголоса:
- Мы недосчитались половины города.
Так удивительно, правда? Да?
Я держусь и стараюсь не отвечать что-то нецензурное как всегда.

Город - это правда кровавое месиво.
На пятой улице все повесились -
вот же повеселились.
День страданием полнился и искрился,
вся четвертая улица застрелилась.

На проспекте, если смотреть с конца, 

нет ни одного живого лица.
По слухах, на окраинах бойня еще продолжается.
И когда оставшиеся живые подходят ко мне,
то я замечаю они больше не
улыбаются,
нет.

- Здесь столько трупов - кому же их теперь убирать?
Но я не знаю, что им такого можно еще сказать.
Я говорю: - Я устал, бог устал, все устали. Ложитесь  обратно спать.

/мой друг/

Если бы я был вампиром, я хранил бы твою кровь
как деликатес, и прибегал бы к ней только тогда, когда
тебя особенно не хватает, и нет никакой
возможности быть рядом.

Каждую собранную каплю я бы ценил как
осколок счастья, великого, захлестнувшего меня с головой.
И каждую каплю я бы собирал с украдкой, случайно,
не причиняя тебе боли. Чтобы не причинять боль тебе,
я причиняю ее другим - как завещал
Мэнсон, но то ли Чарльз, то ли Мэрилин,
то ли оба.

Потому что ты - это не то, что другие.
Я всегда это понимал. Но я долго не мог осознать,
как сформулировать, что такое
ты для меня;
а теперь я понял: ты -
это будто бы все хорошее, что только было в моей
грустной жизни, сразу, одномоментно,
бескомпромиссно,
волна счастья, сбивающая с ног, не дающая
ни дышать, ни выжить, ни выбраться,
и так страшно, так сладко, так непривычно
и так красиво.
Ты - это нежный праздник, мягкая
рождественская ночь, в которую болезнь отступает -
ты знаешь, что ненадолго - но смеешься
и задуваешь смечи, и блестят в темноте гирлянды,
равно как и глаза того, кто пришел
взять тебя во тьму - он подождет до завтра;
и еловые ветви лежат на снежной перине.

Потому что на самом деле я всегда
до умопомрачения желал только тебя, я всегда любил только тебя.
Все остальные были фоном и шумом, прикрытием,
были лишь для того, чтобы не смущать тебя их отсутствием.
Они говорили мне: - Доброе утро, любимый,
и желание их сожрать
было слишком сильным, чтобы ему противиться;
и потому они долго не жили.
В моих объятиях одиноко, страшно и холодно,
если в них нет тебя.

Ты - единственный человек, которого я боюсь
разочаровать: ты - единственный человек, гнева которого
я не выдержу.

Потому что однажды ты подняла на меня свои бронзовые глаза -
словно море утром после бури в холодном рассвете,
над обломками мачт кружат неспокойные души сгинувших моряков -
и мне стало понятно, что я пропадаю,
что я тону.
И мгновенно забылся звук
чужих слов и вкус
чужой крови.
В голове звенело, искрясь:
- А, так вот оно что … Так вот оно что … 

Сердце билось испуганной
маленькой птицей в чутких руках орнитолога,
всю свою долгую скорбную жизнь посвятившего открытию
нового свойства махрового пера; зная, что никого
это не заинтересует, зная, что ты будешь только
фамилией с сухими строгими инициалами
на предпоследней странице увесистой
книги с названием вроде
«большой орнитологический справочник 2022»,
чувствуешь, как это важно и ценно
исключительно для тебя.

А еще однажды мы с тобой вдвоем сидели на подоконнике,
пьяные и уже достаточно взрослые, чтобы быть как трезвыми, так и пьяными,
в чужом городе, в странной неуютной гостинице,
и мы говорили по душам так, как до этого не говорили
никогда и ни с кем.
И я вдруг рассказал тебе такие вещи, которые были самой страдной тайной во мне -
они были сокрыты на дне колодца без света.
Я сказал: - А ты знаешь, что мне пришлось рано повзрослеть
после тяжелой болезни матери?
Это не то, чего ты ожидаешь от жизни в свои
девятнадцать лет.
И я стал злым и уставшим чуть раньше, чем того требовалось.
Когда все только начали плакать из-за своих разбитых сердец,
у меня уже
не было ни целого сердца, ни чистых слез.
Я продолжил: - А ты помнишь, два года назад
я писал тебе, что нормально добрался до нового места,
что дорога хорошая, ночь не темная и не страшная,
снега не много?
Хорошо, что ты помнишь. Так вот, тогда я на самом деле
чуть не погиб в аварии. Я осознал это позже, примерно
полгода спустя, а до этого чувствовал, будто это не что-то серьезное.
Почему всем страшно, а мне нет?
Но зато теперь мне до сих пор снится машина, летящая
прямо в мое лицо через ночь, через смерть,
через вечность на скорости сто шестьдесят в час.
Я не рассказал тебе, я не хотел,
чтобы ты волновалась.
И ты знаешь как странно найти в себе черную ночь,
и увидеть в своем отражении лицо из прошлого -
до этого неизвестное, но знакомое?
Вот вся тайна - поэтому я больше не пью.

Ты в ответ рассказала мне самые страшные
случаи из своей жизни, которые я с собой унесу в могилу, когда
у меня таковая будет.
Мы сидели в слезах. И такое чувство,

что примерно на десять секунд
у меня в груди остановилось сердце,
и я потерял способность дышать
и двигаться, осознавая,
что до тебя я никого никогда не любил так,
чтобы забыть, как дышать,
что я разрушу всю свою жизнь, отгоню от себя
всех родственников и общих знакомых,
за один твой поцелуй,
но ни за что не разрушу твою,
что я пропал, все пропало.

Нам не быть вместе, но мой священный долг -
оберегать  тебя. Я сам взвалил его на себя.
Я сам несу его стойко. Ты видишь - я улыбаюсь?
Мне никогда не узнать, что ты думаешь
на этот счет,
но я желаю тебе только счастья -
всего лишь  счастья, большого, как этот злой город,
и страшного, как великан.
И твои кудри сияли в бесстыдном желтом огне,
и отражались в шампанском.
И ты не думала обо мне, и мне
стало страшно.

Иногда, закрывая глаза перед сном,
чтоб побороть бессонницу, я пытаюсь считать.
Мне всегда было сложно считать от одного до тысячи
так же, как было сложно
считать объекты волге овец или деревьев,
домов, светофоров, этажей и машин.
Они не имеют истории и считать их неинтересно -
какая разница, сорок пять их или сорок шесть,
если это никак не изменит
моей жизни?
Поэтому я считаю твою кровь.
Сколько бы ее было
у мня к этому моменту,
если бы я был вампиром?

Несколько капель добыто, когда мы без штопора
открывали «шираз»;
почти целый драгоценный флакон, когда ты
наступила ногами в стекло;
капля с холодных обветренных губ
темной зимней ночью, когда наши тени летали под фонарем;
с десяток капель со времен старой клятвы -
ладони сжаты во имя дружбы по месту разреза
и будоражит прохлада ножа.

И мной уже распиты в минуты печали и отчаяния
капли, полученные от тебя, когда ты хотела проверить
остроту шипов роз,
как и те, за которые я благодарен кустам шиповника -
ты решила узнать, оправдает ли он
свое острое название,
как и те, когда мы, совсем юные и пьяные,
играли в ножички, но нещадно, нещадно
проигрывали.

Так я лежу во тьме и считаю - считаю, пью
кровь будущих и бывших,
последующих и предыдущих
до помутнения, чтобы только любить тебя, но не думать
при этом от тебе постоянно.
Ты знаешь, все кто был съеден, были съедены ради тебя.
Все они съедены с твоим именем, хочешь ты того или нет,
с твоим сладким именем
на моих соленых кровавых устах.
Может быть поэтому все всегда ревновали
меня к тебе?

И когда в одну из таких ночей ко мне,
как чеховское ружье в завершающем акте, бесцеремонно
приходит Ван Хельсинг. Я не
усмехаюсь в лицо судьбе, я ее принимаю
и совершенно готов присоединиться
к старому графу Владу в его
сумрачных бесконечных чертогах.

А потом, когда ты меня найдешь
с серебряной пулей в груди,
печально лежащим посреди ковра,
с удивлением, застывшим в стеклянных зрачках,
как будто бы запотевших,
ты, конечно, отыщешь и мой дневник,
как всегда лежащий на видном месте
именно для того, чтобы ты отыскала
его первой после моей смерти,
ты все сразу поймешь.
Разумеется, он ведь написан исключительно для тебя.
Да, ты сразу поймешь, что ты для меня
на самом деле была той великой большой любовью,
самым хрупким и недоступным мне счастьем,
тем, кого называет «моя леди»
храбрый рыцарь, чью скорбную голову
потом его враг бросает
к ее прекрасным ногам.

Ты поймешь, что и все остальное было, было, было и было,
но не запомнилось, потому как
все остальное неважно;
потому как все остальное - прикрытие, шелуха, оболочка и мишура.
Но зачем мишура на празднике, где
почти все гости умерли,
а оставшихся в живых тошнит.

И ты кожей прочувствуешь мой страх.
И ты оскорбишься: то ли потому, что я лишил тебя своей дружбы,
то ли потому, что я лишил тебя своей любви.
Кого я отнял у тебя - друга? любовника?
или обоих?

И ты не простишь меня - не сядешь на колени около тела,
не возьмешь мня за руку. Или наоборот простишь?
Или поцелуешь мою ледяную ладонь?
Или уберешь мои волосы за ухо?
Я же уже мертв, почему так больно?

Я лежу с лицом белым, как мел, бездыханно,
и начинаю тлеть в дневном свете тихой комнаты.
Извини, я просто не знал, как еще,
я не знал, как еще я бы мог признаться
тебе в моей искренней, дикой, огромной,
пугающей и откровенно безудержной,
ослепляющей
вечной

любви.

/мёртвый цикл/

I.

Мёртвый - это живой,
потерявший стабильность,
улетевший в открытый космос.



II.

Мертвецы, которым страшно лежать в земле,
открывают крышки своих гробов
и тянут друг к другу костлявые руки,
сцепляют вместе ладони.

Ты знаешь, они бы могли водить хороводы,
если бы земля над ними не была такой жёсткой.



III.

Однажды я стал прозрачным
и научился парить.
Что это было?



IV.

Мертвецы, которые лежали
без гробов на средневековых кладбищах
друг над другом, рядами,
обнимали друг друга за плечи?



V.

Мёртвый - это памятник смерти.
Не отводи глазниц от его стремительно
гаснущей красоты.



VI.

Когда я умру,
зачем ты будешь развеивать мой прах по ветру?
Я не хочу стать просто пылью в воздухе
над набережной или ЦПКИО им. Горького.
Лучше добавь его в чай и выпей
или просто сожри,
сожри,
если ты меня и правда любишь
так сильно,
как говоришь.



VII.

Мёртвых значительно больше, чем живых.
Так что не бойся -
ты никогда не останешься в одиночестве.



VIII.

Когда смерть пришла,
вы попытались позорно сбежать.
Вам показалось, что слово «смерть»
звучит слишком категорично.

Но ничего не получилось.
Жаль.

/пират/

№1.

Океан огромен - его не охватишь взглядом.
Я теперь узнал: океан способен стать адом
как, по Жан-Полю Сартру, другие или ты сам.
Впрочем, я не придерживался таких взглядов
до того, как уверовал в чудеса,
черной ночью, покуда бежит волна,
мне рассказанные со дна.

Когда не было для меня пусто слово «земля»,
я был капитаном пиратского корабля,
когда еще горели жизнью мои глаза.
Я был проклят около трехсот лет назад
королем в кроваво - красной короне, теперь дни мои нелегки -
днем и ночью, не зная покоя и чувства, в океане искать его сундуки.

И проклятье будет снято только тогда,
когда под голубой луной разойдется вода,
и золотой сундук будет поднят со дна.
Жизнь одна, но как осточертела сейчас она.
Наш корабль плывёт сквозь время, не зная земли.
Горизонт сливается с морем, постепенно тая вдали.

В тёмной духоте трюма старого, насквозь прогнившего корабля
всё еще лежит, хищно скалясь, голова того короля
и, увы, никак не сгниёт,
как и мёртвое злое, испившее чашу боли сердце моё.
Начинается ночь, солнце отступает, в небеса взлетает луна.
Хищно скалятся рыбы, любуясь ею со дна.



№ 2.

Ночь темна. Очертания шторма вдали
намекают на тонущие корабли,
на треск матч, на внутриутробный вой
и на то, как мёртвым станет живой.
Спины скатов, водорослей струна;
каждый, кто упал, достигает дна.

Каждый, кто пришел, будет с треском
похоронен под вековым песком.
Цвет воды утрачивает лазурь.
Я всегда любуюсь на корабли, умирающие внутри бурь.
Вот и сейчас волны злятся, шумя и бурля,
вальс со смертью танцуют два корабля.

Звёзды кружатся в небесах во славу луне, плачущей по всем тем, кто уснёт мёртвым сном на дне.
смерть сужает тебя до гниения в мрачном тепле.
Было время, и я желал её как никого ранее на земле.

И вдруг происходит то, что предугадать нельзя -
я вижу в толще воды твои негаснущие глаза.
Взгляд, и мое мое сердце как будто истыкано насквозь штыками.
Я тянусь к тебе своими ледяными руками.
Ах, возьми мое сердце, смотри, оно кровоточит.
Я шепчу в ночь проклятия, ночь как всегда молчит.



№ 3.

Я не знаю, как это бывает - жить, кого-то любя,
но, закрывая глаза, я представляю только тебя.
И ты первый живой человек на моем борту,
и если чувство есть преступление, то меня повесят в порту.
Мне самому непонятно, чем же я теперь стал.
Раньше я состоял как будто из стали, а теперь вполовину хрусталь.

И я должен признать: я смотрел на мир со злобной стылой тоской
в час, когда ты, рыдая и кашляя, поднялась из пены морской.
А теперь от меня отступает, пятясь, тоски оскал,
что-то жадно бьётся, оживая в районе виска.
Я лежу с тобой рядом, путаясь в мыслях как в рыболовных сетях.
Я не знаю, как можно об этом рассказывать, и в сердце колотится страх:

как «Летучий Голландец» неуспокоенный мой бороздит моря,
как катилась по палубе в лужу крови голова того короля,
как проклятье, сорвавшись из уст, окутало все вокруг собою, как дым,
какого это - убивать, какого - умирать молодым,
и не впитывать воздух легкими, не болеть и не жаждать сна,
и познать постылую вечность - ах, вот какова она.

Ты в ответ расскажешь мне про места, до которых мне как до далекой звезды -
где-то бродят, скалясь, большие медведи сквозь жестокие льды,
где-то море сладкое как вино, его дно украшает алый коралл.
Где то нежное давнее время, в котором я не умирал?
Во всё небо закат алеет, своим сходством с кровью маня.
И как будто бьёт в сердце молния, когда ты целуешь меня.



№ 4.

Но когда в небе восходит, искрясь, голубая луна,
чтоб снять проклятье, кровавая жертва должна быть принесена.
Мне не везло много раз, но что-то изменилось - внутриутробный
голос мне шепчет: «ну попробуй, попробуй, попробуй».
Путь в твоё сердце лежит предсказуемо через рёбра.
Увы, у меня недолго получилось быть добрым.

Но вдруг в последний момент ты открываешь глаза -
и я хотел бы начать все сначала; мне жаль, что уже нельзя.
И снова в толще воды окажутся твои
негаснущие глаза -
прости, прощай, но все будет как в предсказании. Всё точно так, как я рассказал.

Но только боль возникает во мне неожиданно и бьётся где-то внутри.
И я смотрю, как танцуют кровавым красным на твоих губах пузыри.


№ 5.

Вот золотой сундук в глубине сияет светом потусторонним.
Вот все стоят в тишине, никто слова и не проронит.
И только волны шумят, в белой пене тебя хоронят.

Вот мое сердце взрывается, разбивается как стекло.
Я лечу в воду, и вряд ли бы что-то меня.
Вода скрывает тела и сокровища. И чайки в небе смеются зло.

/занимательная астрономия/

У меня ножи нарисованы на зрачках.
Я делаю вид, что мне видно звёзды в тёмных очках,

а порой притворяюсь, что я и сам звезда:
я стал пятиконечным, пока добирался сюда.

Или вот я несусь к земле как метеорит.
Всё вокруг горит.

Или вот я как спутник витаю вокруг Земли,
и приливы под воду заманивают корабли.

Но я честно признаюсь - из всех возможных небесных тел
быть сверхновой звездой я бы больше всего хотел.

Я искрился бы, переливаясь цветами в ночи,
был бы яростен, смертоносен, неприручим,

и, сияя, любуясь на космос всевидящим глазом,
наполнялся бы газом.

Как пронзительна и заманчива пустота
на том месте, где только недавно сияла звезда.

Астронавты видят моё свечение - вот и всё,
и ударной волной их в небытие несёт.

Там, где ты всю вечность стоял, ничтожен и терпелив,
раз - и взрыв.

/вервольф/

Я не верю, что я способен достичь покоя -
полная луна превращает меня во что-то совсем  плохое.
Мне нехорошо: забиваюсь в угол, в припадке вою,
и мне нужно мясо - кроваво-красное и живое.

В размышлениях ощущаешь себя угловатым, ущербным, конечным,
и всегда невольно придешь к разговору о вечном  -
этично ли есть человечину?
Что опасней для общества - прятать чужие тела и мысли в  себе
или произносить вслух самое страшное слово на букву «в»?
Я «верфольв» или «волк в человеческом теле» - вот вопрос в моей голове.
Моя личность одна  или её стоит делить на две -

мне неясно,
тема для размышления глубока.
Веченые вопросы волнуют меня, лишь пока меня не волнует мясо.
Ряд исследователей говорит: человечина - суть та же самая ветчина.
Я считаю, они не распробовали и не поняли ни хрена.

Я не помню даже, как стал таким. Звезды грустно блестят в вышине.
Все, что я знаю, мне
стоило ночью  меньше рассматривать странные черные пятна на полной луне.

Вынужден признать - я устал от своей ипостаси.
За последний год потерял трёх друзей и двух пассий -
ну ни *** себе -
впрочем, предполагаю, что мы могли и расстаться, 
разойтись навсегда и решить никогда не встречаться.
Но зачем тогда родственникам в полицию обращаться?
Но ведь я же предупреждал: да, я не шучу,
когда я точу когти в спальне, когда стучу
челюстями, когда говорю, что могу кусаться.

К неудачам в личной жизни приводит точно
фраза «только пожалуйста не подходи ко мне ночью»,,
фраза «если луна будет полной, а небо - искриться синим,
о пощаде можешь даже и не просить меня».

На работе мне приходится непременно
говорить, что я не выйду в ночную смену,
потому что мне тяжело ложиться к утру,
а не потому что, если я выйду, к утру остальные умрут.

Холодильник забит телами наряду с полуфабрикатами  и овощами,
а квартира - чужими вещами.
Я не  помню и половины своих обещаний. 
Мне осточертел этот город.
Примерно двенадцать  раз в год
все, что я чувствую - только голод.
Всех кто подвернется мне под руку, ожидает летальный исход

Ну а впрочем хватит - я заебался драматизировать.
Я хочу жить в обществе: я гуманен, воспитан, социализирован.

Я получил высшее образование не для того, чтобы в поте лица
гнаться за случайным прохожим полночи, намереваясь его искромсать.
Вроде как беда закаляет характер. Но до этого ****еца
я был больше похож на человека и меньше - на подлеца.
Но ничто не изменишь, когда все случилось,
в ночи сердце бьется в такт.
Господь любит вас всех, а меня не очень;
мне приходится как-то так.

А потом я встретил мою дорогую.
Любовь размажет тебя, дурак.
Я считаю, все это не просто так.
Я слабак.
У нее аллергия на собак,
что, увы, далеко для меня не самый
хороший знак.

Я нуждался в любви такой дикой и яркой, а тут она.
Может, жизнь не одна?
Но так редок шанс ей насладиться сполна,
и любовь - волна.
Но, когда все узнала она,

ей вдруг стало невесело,
и мы сразу не вместе.
Стоит быть на чеку -
по её звонку
в один день  ко мне в гости приходит ван Хеллсинг,

и стоит на пороге, дуло пистолета чернеет, опасно маня.
Мой страх не нарастает, звеня
я смотрю
говорю:
- Дорогой, извини, но ты не охотишься на меня.
Он мне отвечает, смеясь:
- Ты же сам говорил, что массовая культура - ***ня;
создавая мой образ, они решили не усложнять, - 
а потом говорит мне: - Спокойной ночи, спи сладко и долго, -
и его ведет чувство долга,
и он начинает стрелять.

Да, я умер, и я, конечно, попал на небо,
где я стал как предполагалось - огромным псом.
Мне  что жизнь и что смерть - все пыточное колесо. 
С меня хватит, мне этого слишком много.
И тогда я пришёл прямо к богу
и спросил: - Что ты со мной сделал?! -
и, не дождавшись ответа, ему откусил лицо.

/демон/

Иногда вдруг начинаешь задумываться о том,
что, может быть,  ты и не человек
на самом деле,
а нечто другое в человеческой оболочке.
Вот только что?

Однозначно, вокруг меня
происходит что-то сомнительное.

Очень странно, что у прохожих седина появляется от одного только моего взгляда,

и подростки у входа в метро вдруг бросают курить,
вместо этого начинают усердно молиться.

На часах время 6:66 - вроде как не бывает такого времени?

На очередной вечеринке все внезапно под Инстасамку
закружились в пляске святого Вита
и плясали неделю, а после
умерли.
Судмедэксперт за*бался распутывать их сплетенные трупы.

Или смотришь вдруг в зеркало, а у тебя
огненный нимб вокруг головы,
дым из глаз,
за спиной - остроконечный хвост,
лицо черное - черное словно ночь.

Просто замечательно.

Как  теперь мне идти
на свою работу обычного офисного клерка?
Говоришь посетителям: - Предлагаю приобрести новые товары нашей компании. Получите купон, скидка 30% ко дню рождения, -

а они почему-то извиваются  будто Лаокоон,
вместе с сыновьями пожираемый змеями.

После руководитель тебе говорит:
-Вы уволены. Трудовую книжку и змей
заберите из офиса.

И как ехать к любовнице с грустным букетом красных роз в целлофане, когда
ты распугал всех в вагоне метро, в том числе и машиниста?

Кстати, с прошлой любовницей, кажется, тоже произошло что-то нехорошее:

я недавно видел на улице пару собак.
Они грызли  одну мне очень  знакомую голову,
целовали одни соблазнительные раньше губы
и облизывали языками щёки в нежной россыпи родинок.
Ничего, моя милая, мы со всем этим справимся.
Ничего плохого, моя хорошая, нет в жизни без головы.

И не знаешь, куда идти.
В ад нельзя - не так много демонов работают пять на два в отделе продаж, 
живут в съемной квартире в Митино, 
до работы следуют на метро
и трясутся в вагоне, скрывая под кепкой
третий глаза и рога,
спят с глубоко замужней женщиной,
а про то, что осталось от предыдущей,
лучше даже не вспоминать.

Ведь бывают такие демоны, как по Врубелю или Лермонтову -
ярость чище первой звезды.
И они меня не поймут, 
не оценят жалкие мирские  мои труды. 
И Тамара меня не поймет - нет ни страсти,
ни жажды, ни гнева, ни злости деятельной.

Вот и приходится оставаться -
для любых слабаков и бездельников
я доступная вам без денег
с «Аликэспресса»
подделка на демона.

/любовь лучше расстрела/

Я не знаю, с каких пор моя любовь - 
это не приторно-сладкий сахар,
не вереница бесконечных признаний,
не разноцветные сердца в переписке,
не поцелуи без лишних мыслей о вечном
и о длительности чувств.

Это совсем по-другому. Это скорее как
офицер разведки в какой-нибудь страшной далекой стране N.
выслеживает предателя, шпиона, мыслепреступника,
особо опасного экстремиста
и террориста в одном лице
днем и ночью, не зная покоя.

Больше нет мне ни сна, ни отдыха.
Когда я засыпаю, мне снятся наручники на твоих  запястьях.
Если же я лежу без сна, то через какое-то время на потолке
я увижу твое лицо.

Я конечно же должен тебя ликвидировать.
Это эпилог, известный нам еще со времен древних эллинов -
нож,  жаждущий крови, должен пронзить
горячую плоть;
или как там у Чехова - даже если ружье
вы используете как элемент обстановки,
как декорацию, все равно
рано или поздно
оно выстрелит,
ведь в таких вещах скрыта смерть,
и по сути больше ничего кроме смерти.

Только вот почему я читаю все книги и криминальные сводки с мыслью -
а они понравились бы тебе?
Что ты скажешь мне на допросе?
Как станешь ты отбиваться от моих каверзных фраз,
скурпулезно записанных мной в блокнот
и заученных тысячу раз?
Как ты станешь смотреть на меня -
гневно из-под ресниц
или скромно, и нежно, и с мыслью о доме?

Все те годы, которые я буду за тобой гнаться,
не потрачены зря.
Я ведь буду стараться красиво фотографировать твое лицо
на встроенную камеру твоего ноутбука.
Мне будут говорить:
- Товарищ майор, что-то вы увлеклись!
Это вовсе не оперативные данные.
Для расследования не нужны фотографии родинки над правым глазом, 
легкой улыбки,
линии бровей.

- Ну и что, что вам не нужны, ну и что?! -
буду я отвечать, -
Это тайна расследования.
Вам не нужно, а мне - очень даже.

Ну откуда же им знать, что я расследую
жестокость  твоего сердца,
несговорчивость твоих объятий,
вопиющие нежелание говорить
со мной по душам в бледном свете луны,
танцевать со мной на рассвете
на сереющем побережье
целовать меня в январе, феврале
и всех прочих месяцах года?

Буду бить тебя электрошокером,
угрожать самыми страшными казнями.

Буду говорить:
- Видишь? Видишь, до чего ты себя доводишь?
Неужели так сложно сдаться?
Разве это так неприятно?

Принесу тебе много цветов,
чтоб швырять тебе их в лицо
в диком праведном гневе.

А потом, когда ты затихнешь,
вдруг начну жалеть.
Стану протягивать к тебе руки
через прутья железной клетки.
Буду говорить тихо и ласково:

- Можно выйти за стены камеры и упасть прямо в мои объятия.

А ты будешь просить расстрела,
не касаясь моей руки.

/аид в аду/

Проснувшись сегодня утром
в своей бытовой круговерти,
я вдруг осознал,
что смертельно устал от смерти.

Бог смерти к ней чувствует отвращение. Я размышляю об этом  день ото дня.
Ничто сильнее  разочарования не ранило прежде меня,

даже Геракл с его разящим копьем, даже летящие в спину ножи.
Это все можно еще пережить.

Не ранили ни  Асклепий, с чего - то решивший вдруг оживлять моих мертвецов,
ни сами мертвецы, порой чуть ли мне не плюющие прямо в лицо.

Мне надоело слушать изо дня в день вопли  страдающих в соответствующей реке;
мне надоело, что по душам здесь как и тысячу лет назад не поговорить ни с кем;

гулять по лотосовым полям
со своей злой трехголовой собакой, которая загрызет.
Даже если ты уже умер, вообще не факт, что тебе повезет.

И моя трехголовая злая собака приносит мне чью - то крестцовую кость,
и я говорю:
- Что за беспредел, Цербер?
Меня пробирает злость.

- Цербер, это же надо быть таким дураком!
Старший  брат очень злится, когда приходит в Аид за мертвыми и находит их не целиком.

Цербер, конечно, меня не слушает, он занят поиском новых костей.
Живые остерегаются смерти, а смерть - незванных живых гостей.

Моя  любовь  вернулась обратно наверх, ей наскучил этот надсадный не утихающий вой, этот треклятый  мрак.
Можно увести женщину из жизни, но к сожалению не жизнь из женщины,
и нужно думать своей головой.
Так что скорей это я дурак.

Я хотел ей сказать на прощание: «Ну постарайся там полюбить меня»,
но ничего не осталось на моих губах кроме ее теплого имени.
И есть ужасная мысль: вероятно, она спит с другими.

Теперь она издевается. Присылает мне письма, и в каждом есть строчка: «Как там дела дома в аду?»
А я борюсь с соблазном  ответить:
«Половина ада всегда в смятении, половина ада всегда в бреду»
или же еще лучше: «Мне стало больно, тоскливо и пусто, я здесь нигде тебя не найду».

Я иду к Стиксу. Мой друг по несчастью Харон в своей лодке как раз спускается по реке.
В лодке мертвецы -  дикий ужас в их грустных глазах,
и монеты на языке.
Что на эти деньги купит Харон, весло сжимающий жадно в руке?

Я смотрю в мертвые лица,
и я прекрасно их изучил, я знаю их наизусть. Их глаза
полны трусливого вязкого страха.
Их мысли: «Я никогда не вернусь назад».
А я повесил на берегу плакат:
«Добро пожаловать в ад!»

Лодка прибывает, мертвецы в печали разбредаются на века.
Я хочу туда, где есть звездное небо
и густые перистые облака
и где на рассвете ласкает берег
океана трепетная рука.
Только так понимаешь -
невозможно любить  вполсилы,
как нельзя умереть слегка.

И я говорю:
- Харон, дорогой мой друг. Я устал. Займи мое место, а меня отвези назад.
Но старик отвечает:
- Извините, хозяин, на ваше имя обратных билетов нет.
Чему я удивляюсь?
А ведь это и правда ад.

/текст для самой любимой бывшей/

Как еще объяснить, как сильно я тебя ненавижу?
Я самый худший любовник, который на долю твою выпал.
На четырнадцатое февраля я воткну себе в глаз вилку,
чтобы передо мной не стоял тяжелый моральный выбор.

И я не вижу смысла думать о твоем состоянии.
К чему эти лишние мысли? Я все равно однажды умру.
Ты сказала, что хочешь быть моей сучкой. Я держу опасных животных на расстоянии.
На восьмое марта я подарю тебе конуру.

/как я провел это лето/

Однажды, когда мы встретимся
после большой любви,

которая даже спустя годы
оставляет рубцы и язвы,
толпы вдов и сирот
и беззубых гниющих нищих,

ты спросишь меня:
где я провел это лето?
где я провел предыдущие десять лет?
Ты же знаешь, что лето провел я в кустах ежевики.
Ты же знаешь, что десять лет я боролся с богом,
покуда не понял,
что его не побороть,
потому как он сокрыт у меня внутри,

и его не вырвать руками,
не вырезать скальпелем.

Он останется рядом смеяться
над твоим покалеченным телом,
израненным разумом.

И я вижу его в больших стрекозиных глазах.

Он смотрит, как я срываю очередную спелую ежевику
и, пунцовый от сока,
отправляю ее в рот,

улыбается неотвратимости смерти,
хохочет мне прямо в лицо.

/Шалтай - Болтай/

Шалтай - Болтай весь день терпеливо сидел в «vk» на чужой стене,
сидел в «telegram»’е, сидел в «whatsapp»’е,
в навязанной горькой чужой вине.
Два года провел как будто во сне.
Шалтай - Болтай воплотился во мне.

Он ждал сообщения -
будет оно или нет.

А теперь -
ни мучительная бессонница,
ни судьба - уголовница,
ни друзья, ни враги,
ни любовь, ни долги,
ни вся королевская конница,
ни вся королевская рать

не могут, увы,
как Болтая - Шалтая
меня оттащить с непроглядного края,

не могут, увы,
как Шалтая - Болтая
меня воедино собрать.

/и ты, брут?/

Жаль, что после моей смерти останется эта интернет - страница.
Сколько нужно бить головой об стену,
чтобы голове наконец разбиться?

Для чего нужен этот продрогший насквозь месяц март?
Твой кинжал доберется до сердца, и я уйду не домой, а в ад.

Я уйду,
ну а ты побудь здесь и
вообрази картину,
как через год на пороге Сената в марте
мы будем справлять годовщину
твоего ножа в мою спину,

будем обсуждать нашу дружбу - удивительного не случилось.
А у тебя аккуратные руки, так ювелирно все получилось.
В моем бедном израненном сердце двадцать один удар ножевой,
а я других и не чувствую,
самый болезненный - твой.

Заходи ко мне в царство теней на досуге
в гости и расскажи
мне, как поступать, чтобы ты ценил меня, и как правильно нужно жить,
где ты приобретаешь такие остро заточенные ножи,
почему утонула любовь во лжи

среди пошлости и пустоты.
Взорвались между нами мосты.
Если честно, я даже не удивлен,
милый Брут, что там был
и ты.

/травма/

Я подстреленный голубоглазый олень.
Я слеза надежды на ресницах смертельно раненного.
Я не дрогнувшая ни на секунду рука палача.
Я встречающий, что стоит на перроне и ждет кого - то с букетом цветов,
ждет до последнего пассажира
и не уходит домой, но, увы,
поезд опустел,
и закрыл свои двери вокзал,
и цветы увядают прямо в руках,
пачкают пальцы.
Я голубка, поцелованная из ружья.
Я эпитафия «до скорых встреч» на старой могильной плите.
Я улыбка отрубленной головы.
Я случайная пуля в сердце.
Я ошибка, которая станет фатальной.
Я клюв коршуна на лебединой шее,
зубы волка на горле агнца.

Но к чему демонстрировать рваные раны,
ужасные шрамы,
локальные глупые драмы?

Это все вообще говорю не я.
Это говорит моя травма.

/мкб-12/

Я иду к врачу,
потому как что - то нещадно саднит в душе.
На кардиограмме в районе сердца цветная пятнистая галька,
яркая, как драже.

И когда кардиолог уходит,
сдавшись, и в сердцах произносит:
Туше! -
ставит диагноз:
«жив, хотя вроде как должен
был умереть уже»,

вводит его в МКБ-12, за что получает серию льгот,
ты кидаешь ее в рот

и съедаешь с хрустом.
Говоришь, что, конечно, вкусно,

но это всего лишь три леденца,
таким не наесться,
и выходишь за дверь.
Извини меня, милая,
ну а как же теперь
я буду жить
без сердца?

/волки/

Мальчик, который кричал: «Волки!»,
потерял доверие стада овец,
лишился их беспечных сердец.
Все разбрелись они по другим стадам.
Тут возникает вопрос: всегда ли

дело в мальчике или в овце?
Но ты посмотри, таясь и украдкой.
Может быть, в самом конце
его увлечет чье - то чужое сердце
(что вообще понять в этом подлеце?),
и чужая улыбка притворно скалиться
будет у него на лице.

Мальчик, который кричал: «Волки!», нажил в городе много врагов.
И никогда волков
мы не видели, видели только лишь таких как ты дураков.
Взял напиздел всем и был таков.
Тебя, увы, от вранья не вылечить и не исправить вовеки веков.

Мальчик, который кричал: «Волки!»,
не докричался даже до них.
Боролся, бился. Так долго неволился.
Жаль, в обстоятельствах он не освоился,
а оступился и сдался, утих,
погряз в сомнениях черных своих.

Вокруг - всё пастбища и пустыри.
Его слова все дели на три.
Но вот и он говорит,
посмотри:
-Может быть, я прав был все это время?
Может быть, волк у меня внутри?