Мне не нужны ваши грёбаные искусственные цветы,
как и живые - они всегда вызывают у меня тошноту.
Я выхожу из внезапно нахлынувшей темноты
этой в другую ту,
и говорить мне сильно мешает монета во рту -
я не понимаю всю эту суеверную хуету.

Когда я отрываю глаза от цветов, -
спина затекла, лежать неудобно -
речь, состоящую из кучи пафосных слов,
зачитывает священник над моим гробом.
Я говорю ему: - Может я пойду?
Он отвечает: - Спокойно лежи.
Я утверждаю, что я ещё жива.
А он смеётся: -Ну разве это жизнь?
Я кричу: - Объясните мне, что за дичь здесь произошла.
Он рассказывает собравшимся : - В ней всегда было много зла.

Мне нравится это ебаное платье. Вы что не помните, что я ношу только чёрное?
Все зачитывают мне речи обречённо,
я в ответ зачитываю им проклятья.
А на платье осталось бирка - могли хотя бы отклеить -
я себя чувствую оплёванно, как будто я ваша содержанка.
И я вижу, что вы купили это платье за 500 рублей.
Вам что денег блять было жалко?!
Я лежу в гробу, и я вам улыбаться не буду.
Я должна как-то вытащить свою жопу отсюда.

Здесь собрались все родные,
однако есть одно но:
я не хочу смотреть в эти лица, полные соболезнования и гнили.
Почему вы их не прогнали ещё давно?
Почему вы им наливаете это вино?
Лучше бы мне налили.
Та, кого я люблю, разумеется, не пришла.
У неё есть дела.

Уберите этот ебучий оркестр.
Я не хочу слушать похоронный марш,
и совершенно похуй кем там он выстрадан.
Я прошу вас включить мне панк, и да начнётся фарш.
Я уважаю себя,
я хочу умереть под Sex Pistols.

Для чего вы наняли плакальщиц? Они так наигранно плачут, суки.
Мама, почему ты отворачиваешься? Прошу
забери меня и пошли домой, я не выношу
вот такой разлуки.

Мне не нравится этот могильный камень.
Зачем вы написали на нем стихи? Как после плакальщиц можно было упасть еще ниже?
Что это за днище?
Может быть я хочу выебываться, (это мне по плечу),
может быть я хочу
тупую цитату из Ницше.

А оказывается вы тоже склонны к насилию.
Кто в вас вселился? Куда делся ваш вкус?
Почему вы считаете, что это все красиво?
И, возможно, Шекспир был прав: ад реально пуст,
и все демоны здесь, ведь здесь у меня есть вы.
И быть может было неплохо остаться без головы,
чтобы это не видеть, но я все вижу, увы.

Я ненавижу землю, мне холодно, там червяки.
Мне все, кажется, что они ко мне проберутся. Если честно я их боюсь.
Я лежу в одиночку, и руки в земле мои глубоки,
и мысли мои далеки,
и такая порой накатывает грусть.
Так печально: теперь никто не подаст руки,
да и если подаст, вряд ли я за неё возьмусь.

Ночной троллейбус на другую сторону реки. 
Зеленоватое свечение вокруг голов некоторых пассажиров
говорит совсем не о святости,  а о чём-то ещё.

Я сижу и ем свой оставшийся после рабочего дня
горький шоколад (глубокий коричневый  цвет, 75%)  -
тёмное в темноте так тяжело найти, 
но я справляюсь.

Я думаю: почему эти люди светятся и мерцают как звёзды?
Тогда  я тоже буду мерцать, чтобы не выделяться. Я сам себе звезда.

Я дожёвываю свой шоколад, запихиваю последнюю плитку за щёку
и сооружаю из обёртки-фольги простую корону в виде звезды.

Я надеваю её на голову. Вот он я -
в пиджаке из секонда «Мегалюкс»,
за который на прошлой неделе  подрался с каким-то назойливым дедом (а чего вы хотели? скидки),
в своей звёздной блестящей короне
я сияющая лжезвезда.

Другие мерцающие пассажиры смотрят на меня неодобрительно. И немерцающие тоже -
их головы имеют странные формы.
И хорошо, что у меня с собой нож -
с финкой даже звезда звучит куда убедительней.

И  кондуктор с лицом-луной идёт по вагону взад - вперёд
проверить билеты,
но в карманах у всех вместо билетов
какой-то сплошной космический мусор.

Так, я нахожу в своём кармане маленький корабль «Союз».
В детстве у меня был точно такой же игрушечный,
а с ним ещё был «Аполлон»,
но сейчас его нет.
Видимо, он где-то затерялся.

Кондуктор с лицом-луной долго вертит мой корабль «Союз» в руках,
утвердительно кивает, что всё в порядке,
говорит:
- Оплата проезда произведена.
И возвращает мне корабль обратно.

Маленькие космонавты внутри моего корабля бунтуют,
их можно понять, ведь они теперь никогда не выполнят свою миссию,
так как «Аполлон» мы проебали.
Верней, это я проебал «Аполлон» когда-то в глубоком детстве,
а мама мне так и не купила новый
(да, признаюсь, я не могу в одиночку нести ответственность).

Я встаю со своего места и спрашиваю:
- У кого-нибудь  здесь есть корабль «Аполлон»?»
Все синхронно оборачиваются и молчат,
смотрят на меня очень злобно,
как будто я
вырубил всю растительность на их планетах, загадил их солнечные системы
и погасил сияние вокруг их странных голов.

Пассажир с головой в виде метеорита делает два уверенных шага вперёд,
но когда я демонстрирую нож,
он отступает обратно.

Бледным светом сияют кратеры на его затылке.
Злятся космонавты в корабле «Союз», крепко зажатом в моей ладони,
требуют связаться с Землёй,
созвать профсоюз
и отменить их миссию.

Я сижу, безразличный, холодный, звёздный,
и на моей шапке погнулся луч,
так что звезда я теперь, конечно, такая себе.

Между тем,  наш троллейбус прибыл, 
конечная станция -  «Чёрная дыра».
Кондуктор с лицом-луной говорит:
- Пожалуйста, выходите.
Потом  становится злым, говорит:
- Выметайтесь  к чёрту.

Но  мы сидим на своих местах
и все как один держимся за спинки кресел.
И никто не выходит,
всем страшно,
всем ебануто,
всем странно.

И вдруг  этот человек с головой - метеоритом,
которого я уже ненавижу
(чтобы ты, сука, сгорел в атмосфере!)
показывает на меня пальцем и  говорит так громко,
чтобы все точно услышали:
- Он  - самозванец. Он - не звезда.

Я сопротивляюсь изо всех сил,
но все же они меня
коллективно выкидывают наружу,
вот же космические  уебки.
Троллейбус уезжает, сверкая в небе колёсами,
ну а я остаюсь

на станции «Чёрная дыра».
Я  одиноко стою
на пустой остановке в помятой шапочке из фольги на голове
с  мятежным кораблём  «Союз» в руке
и с очевидным переломом в другой руке.

И, как гласит расписание,  следующий троллейбус
придёт через тысячу лет,
а это значит, что, возможно, за это время
я одичаю, начну пугаться всякого звука,
забуду русский язык и вид человека,
совсем разрушу свою личность,
вернусь к истокам,
познаю бога,
прозрею,
а может быть и нет.

Одно я знаю точно:  если я начну считать звёзды
(одна звезда, две звезды, три звезды),
то за отведённое время
точно их все посчитаю, каталогизирую,
издам свой собственный атлас,
стану известным учёным,
так что может быть заработаю на ёбаное такси.

Такое  пространство для мысли, свобода для действия,
такая вот звёздная ночь.

В тебе все было некрасивым:
лицо широкое, плоское, напоминающее Луну
в ночь на безоблачном небе.
Бумажная белая кожа,
как будто ты скоро умрешь
от яростного сочетания чахотки с сифилисом,
и тонкие губы, которые мне ни разу не улыбнулись
(ну а чему улыбаться, когда
каждый твой день - это день недовольного злого ебала?).

Объятия, больше похожие на тиски,
руки, предназначенные скорее для того, чтобы держать ружьё
и в упор расстреливать умоляющих о прощении дезертиров,
но совершенно не для того, чтобы обвивать кого-то за талию или даже за шею,
не имея намерений задушить или, может, хотя бы сломать ребро.

Поцелуи, больше похожие на желание отгрызть лицо.
Комплименты как попытка унизить, и при этом весьма удачная,
комплименты, спизженные из сериалов, как будто в переводе Гоблина.
«До скорой встречи» как удар ногой в солнечное сплетение -
так больно и дышать тяжело.
Каждый твой взгляд как попытка нахуй испепелить.

Признания в любви еще чуть больше нелепые и неловкие,
как будто каждый раз, говоря «люблю», ты признаешься своей матери в том,
что третий год сидишь на фене и время от времени - на спидах,
а по ночам просираешь последние деньги семьи на «azino» и «фонбет».

Каждый гребаный раз, когда я отворачиваюсь,
ты втыкаешь мне в спину кинжал, а в отсутствие рядом кинжалов в ход идут шариковые ручки, линейки, зубочистки, зубная щетка,
зубчики от расчески, ножницы, ну пожалуйста, прекрати.
Убери от меня шампуры от шашлыка, это что-то уже слишком.

Отвратительно грустный секс.
Самый мерзкий утренний кофе за всю историю моей жизни.
Фраза «доброе утро» как мрачный плевок лицо,
Ты не проводишь меня до автобуса в надежде, что я потеряюсь нахуй и жить останусь в твоем районе,
буду отнимать у подростков «гараж» и прохожим в лицо выплескивать, 
буду ругаться матом на весь квартал, буду рассказывать
местным алкоголикам байки о целительной силе нашей любви.
Груз твоих проблем, который я не хочу нести.

Так без этого хорошо.
Только вот почему тогда я курить бросила, и бухать бросила, и работать бросила,
бросила ходить на улицу, заходить в интернет, а также смотреть в окно
и заглядывать в беспокойные лица знакомых
в надежде и страхе во всем этом увидеть твое лицо?

Живу затворником, прячусь от света, от отражений и громких звуков, но не могу никак выбросить все эти мысли из головы.
Черт с ними, с мыслями, я не могу даже выбросить твое фото из кошелька.
Всю ночь лежу, не смыкая глаз, и мысли движутся, мысли замыкаются в круг:

Приди ко мне во сне, поцелуй, поцелуй меня хотя бы еще один раз.
Теперь не нужно жалости, можешь как хочешь меня целовать.
Ты даже можешь на память воткнуть в мою спину кухонный нож.

Я буду в бронежилете. Ты удивишься.
Ты охууешь, отступишь. Твой нож упадет, звеня.
Тогда мы будем на равных.
Я прошепчу:
- Между нами один-один. Теперь отъебись от меня.

Это такое странное мерзкое ощущение.
Вот вещи, которые прожили дольше, чем наши отношения,
чем мои попытки заслужить твоё, хотя бы мизерное, уважение:

это моя работа,
это мое обучение в гребаной магистратуре,
это моя копия диплома, заверенная нотариусом и вся мятая, потому что постоянно лежит в сумке,
это моя пудра для волос, которая уже третий год не заканчивается,
это мое внезапно возникшее хроническое заболевание,
это моя голубая рубашка из японского магазина,
это недочитанная «игра в классики» хулио кортасара,
это чехол для телефона с алика с изображением герцогини,
это вечные карантины,
кривые солнечные очки из масс - маркета,
сомнительные последствия бронхита,
после которого я не могу пить холодное,
карточка на пятый бесплатный кофе в кофейне «Кофе с тобой» в городе Люберцы,
и твоё предательство, несовместимое с жизнью,
специи для глинтвейна, подаренные мне очень давно - на двадцатилетие - может быть, однажды они пригодятся,
но пока лежат, и мне каждый раз стыдно,
когда нахожу их.
Подарившей вру, что глинтвейн уже сварен,
сто раз как сварен, вкусный такой глинтвейн.
О да, стыдно, ну а тебе должно быть ещё более стыдно,
хотя бы стыдно за то, что все эти вещи,
совершенно разные вещи,
нужные и ненужные,
хорошие и хуевые,
оказались куда более прочными
и значительно более реалистичными
чем твоя, как ты говорила, вечная
безграничная
искренняя
любовь.

Я не знаю, где ты теперь. Наверное, морально пиздишь кого-то ещё
Я очень прошу тебя сдохнуть однажды и не оживать никогда больше.

Ты - произведение искусства:
чертовски красиво, ну вот и всё.

А у меня диагностирован синдром Стендаля.
Видишь, меня всего аж трясёт.
Бешенство в глазах,
пена изо рта,
сердце скачет внутри груди -

вот, что с людьми делает красота.
Я прошу тебя, отойди.

Ты в будущем хочешь родить детей,
я хочу улечься под асфальтоукладчик.
И если день сигаретой не зачат,
то, значит,
вообще не начат.
Мне в целом хватит плохих новостей.
Я больше не собираюсь любить людей
просто так,
пусть сначала херачат.

Люди, которые хорошо разбираются в детективах,
точно бы сказали, что я - убийца,
а вот дворецкий не виноват;
на него просто пало первое подозрение.
Он всего лишь срезал кусты роз в саду на заднем дворе.
И даже в том случае, если вместе с розами он срезал
пару любопытных голов, он все равно
не настолько опасен, не так ужасающ,
как я.

Я разработал формулу.
Я назвал её "детектор хорошего детектива":
в конце истории антагонист в любом случае будет
повержен, подвергнут остракизму,
а также жестокому наказанию.
Теперь следите, можно ли применить
эту формулу к нашим реалиям или нет.

Всё это время я орудовал словом
так хлёстко и метко,
что мне даже запретили использовать в своей речи слова,
которые в случае их произнесения мной
могут быть опасны для окружающих.
Если я называю что-то, то это сбывается.
Я называю самую суть вещей, из-за чего все мои страдания.

Так, любые формы текста ко мне попадают
с изрядной цензурой, и мне неоткуда почерпнуть многих слов.
А слова, которые я уже почерпнул, я не способен произнести вслух,
не зачитав их из подвернувшегося мне текста -
странная особенность речи, спасшая
жизни многим обитателям нашего города;
а также то, что позволяло мне с ними уживаться -
лёгкий баланс.

Мне запрещены все известные человечеству
наименования оружия, как холодного, так и огнестрельного.
Также мне запрещены слова "обжишгающий" и "ледяной" -
после череды ожогов и обморожений, приведших к ампутации ряда
конечностей жителей города, их заменили
демократичные "теплый" и "прохладный".
Слово "острый" вынесенным в особо срочном порядке судебным постановлением
заменено для меня на слово "притупленный".

После того, как в округе на целый месяц
погасли все фонари, и ветер стал завывать
в клёнах настолько зловеще, что несколько жителей города сошли с ума,
мне запретили использовать эпитет "кромешная"
в сочетании со словом "ночь".

Даже слово "люблю", однажды сорвавшееся с моих губ
и случайно насквозь проткнувшее одну женщину,
так что она, не имея ко мне никаких серьёзных намерений,
скончалась от кровопотери в городской больнице,
мне запретили.
Вместо него мне оставили
туманную формулировку: "Я испытываю
к вам некоторую симпатию".

Как вы поняли, жизнь моя стала просто невыносимой.
Мне нельзя говорить "смерть", только "прекращение жизни".
Мне нельзя "кровавый", "удушливый" и
"болезнь", "алеющий", также "печаль",
"влюбленный", "мрак", "долг",
и, что уж совсем удивительно, даже слово "счастливый".

Цензура повсюду - слова вырезают из
предназначенных мне газет, так что я должен догадаться.
что там имелась ввиду:
"Сегодня вечером в нашем городе Анна Л. ... своего драгоценного мужа"
("убила" или "любила" - сложный моральный выбор,
какой красивый вопрос!),
и даже из упаковок продуктов -
молоко вытекает мимо моей чашки сквозь брешь,
где раньше распологалось, предположительно, слово "канцерогенный".
Все, чтобы я не прочёл лишнего и не произнёс это вслух.

Но однажды в наш город пришёл технический прогресс, который,
как это и заведено в истории,
унёс с собой множество жизней.

А именно: к нам приехал иностранец - торговец оружием,
и он привёз с собой инновацию -
первую в нашем городе неоновую вывеску,
а на ней - изящной каллиграфией фразу "Револьверы Доктора Смита",
прямо напротив моего дома.

Я вышел на балкон покурить, была ночь,
и так у меня появилось слово.
Это было слово "револьвер".
Тогда я произнёс спокойно и раскатисто громко,
как полагает мессии или убийце:
- Револьвер. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Смерть. Смерть. Смерть.

И за этим вслед, как заведено - первая кровь
и крик.

Помните, в начале я дал вам формулу хорошего детектива?
Так вот, это плохой детектив. Чего вы ждете?
Идите нахуй.

В глубине тёмной съёмной квартиры
я лежу в слезах на полу и пишу тебе: «Я люблю».
Мессенджер исправляет на: «Я гнию».
В принципе, всё правильно откорректировал.

С улицы громкий собачий лай не будит меня. Во сне
я вижу: мы держим лук и стрелу как Марина и Улай
раз - и стрела во мне.

И ещё. И ещё одна. Мертвенно белый,
я стою как в полубреду
и жду,
когда у тебя закончатся стрелы.

Ты уходишь с места убийства так, как будто бы ты и не
причастна. И если я выживу, мы встретимся вновь на Великой Китайской стене -
я столкну тебя вниз с неё, сука, поверь мне.

А пока я лежу в крови на полу. Посетители в ужасе покидают музей.
Смысл этой работы: нужно уметь выбирать любовников и друзей.

Моё понимание мира не содержит в себе подвоха:
лучше сдохнуть в борьбе,
чем покориться судьбе.
Да, мой лирический герой, к сожалению, сдох,
и лирическая героиня сдохла.
Так что теперь придётся рассказывать о себе.
  
Ты и я - нихуя, я тебе намекаю почти с первой встречи.
Нихуя и не вышло. Пришло время раны залечивать.
Почти год прошёл, вот я опять в этом городе,
где в нашей любви ещё было что-то человеческое.
  
Я здесь только чтобы полежать в нашей постели
на самом деле.
В отеле спрашивают о цели
визита, а я не знаю, что им отвечать:
“честно, я здесь, чтобы порыдать";
“моя цель - это не ваш грёбаный город, моя цель - это ваша кровать";
“я здесь, чтоб разобраться с моими демонами, заебали уже орать".
  
Я представлю всех своих демонов в ранжированном порядке,
подготовлю презентацию в Power Point о том, насколько они гадкие,
с всратыми эффектами, в оформлении использую какой-нибудь яркий цвет,
в пояснение к слайдам - спонтанный бред
в духе: "этот демон вполне безопасен, с ним можно справиться за пару лет,
а вот с этим - никак нет".
  
Хоть мы разные, но мы друг друга стоили, и это уже немало.
Ты до хрипоты объясняешь всем свою точку зрения,
я блокирую без сожаления и объяснения,
чтобы не перейти на личности и никому не набить ебало
(и такое не раз бывало),
и всё, что я знаю:
  
я не хочу,
быть человеком, который думает: "за семинар, как после десяти лет брака сохранить в отношениях секс, я точно уж заплачу",
регулярно ходит к врачу
по поводу каждой болячки, заранее понимает, что ему не по плечу,
милосерден, любит детей и взрослых, и если злится, то только чуть-чуть,
тем, кто слушает подкасты про то, как вести подкасты,
тем, кто в литературных музеях рассказывает не о травмах и чувствах, а о перьях, печатных машинках и их роли для культуры.
Говорят, А.С. Пушкин крутится в гробу от современной литературы,
Я надеюсь, быстро, вырабатывая энергию для государства.
  
Вы блять просто ещё не знаете, что я такое.
Я против всего хорошего, за всё плохое.
Оставьте меня в покое.
Извините меня, я вас всех ненавижу и
наверное я пойду. У меня вся рука в крови
и болит, но я все равно курю на ветру без перчаток -
сладок боли любой отпечаток.
  
А пока, стараясь не потерять лица,
я под Abba - "Happy New Year" в гостинице рыдаю четыре часа,
жду смиренно, когда в моей жизни наступит белая полоса.
От моего регулярного плача соседи, ругаясь, звонят в полицию.
А у меня даже есть костюм чисто для рыданий, и это уже традиция;
и если уж начал, так сложно остановиться.
  
Это блять какое-то мракобесие,
но в целом весело.
Моё лицо можно описать как слёзное месиво.
Я рыдаю на важных рабочих встречах, не сочтите меня подлецом.
Когда я договором вытираю своё заплаканное лицо,
контрагенты настороженно спрашивают: "Ну, вы это не всерьёз?".
Я рыдаю на улице, в номере, в транспорте и в местах, специально отведённых для слёз.
  
Мимо меня проходит какая-то женщина, плачущего ребёнка несёт на руках,
говорит ему: - Ах,
ты видишь, вокруг тебя столько людей, и никто из них не плачет!
В этот мент я тоже синхронно начинаю реветь,
я - хуёвый пример, значит.
Всё, пиздец, воспитательный крах.
Авторитет матери снижается в детских глазах.
  
В целом очевидно, что я лошара:
или как ещё можно так напиться вина, что уехать в Шушары
вместо станции Площадь Александра Невского 2 (эта рифма уебищна, за нее разрешаю
прописать леща мне),
а после выйти на улицу и начать скандировать песни группы
“4 позиции Бруно", в основном мою любимую песню про трупы,
но столкнуться с неодобрением и быстро смотаться, исполнившись страха.
И если нас согреет только любовь, то я замёрзну нахуй.
  
Я не представляю, как быть: на деле
я в два раза меньше своей потери.
Опускается вечер, я лежу в нашей бывшей постели.
Так отлично спится, так что больше не i love you.
Теперь я что угодно выдержу и поборю.
Теперь можно сказать: "я бронированный, мне похую".

К сожалению, многим известна история,
ставшая мифом. По неосторожности
в прессу просачивается всякое.
Кто-то не умеет держать язык
за зубами, поэтому и рождается
мифология. Мы перескажем коротко:

/Дафна была очень скромной девушкой,
но любила гулять по ночам. К сожалению,
как и разные психи. Один из них
так хотел добиться ее внимания,
что не принял отказа и, разгневанный, гнался
за ней (как нам сказала городская полиция)
почти час, а потом почему-то она
превратилась в лавровое дерево. Этот факт
установлен следствием. Нам
вручили постановление. В нем говорится, что
«в связи с переходом жертвы из состояния
человечности в состояние бездуховности
(прим.: а именно превращения жертвы в лавровое дерево)
прекратить расследование. Разъяснить
родственникам их право обжалования»./

За последние годы мы слышали
столько слов жалости и сочувствия
по отношению к Дафне, что нас начинает тошнить
от чего-то вроде: «Как же так вышло?», «Бедная девочка»
и «Она же была еще совсем молодой».

Мы устали, и мы считаем необходимым отметить, что,
как обычно, никто не подумал
о чувствах родственников и близких,
и о том, как теперь живется
нам в связи с этой ситуацией.
Мы страдаем и терпим лишения.
Вам придется об этом услышать.
Нам придется об этом сказать.

- Дорогая Ника, сестра Дафны,
теперь ты знаешь, что больше не будет
Дафна делать с тобой уроки.
Она превратилась в лавровое дерево;
ты теперь только можешь лежать
под ее ветвями, недостаточно пышными,
чтобы под ними укрыться от солнца.
Ей теперь все равно, что в греческой школе
вы обсуждали закон, открытый
неким Архимедом на прошлой неделе.
С удивлением для себя ты задумалась
вдруг о вездесущем и грозном боге
(не об этих богах, а о том едином).
И хотя это было всего на минуту,
грусти этой минуты тебе бы хватило
на предстоящую тысячу лет.
Тихо шелестят на ветру ветви лавра
и поют заунывную песню смерти.

- Дорогая Агния, мать бедной Дафны,
ты не заплетешь больше длинные косы
своей дочери, разве что из позора.
От позора, как правило, сложно отмыться.
Все соседи думали, что она очень
хороша, соблюдает обет целомудрия,
принимает участие в олимпиадах,
знает два языка, и один из их древний.
Но с хорошими этого не происходит.
«Разве может дочь из такого семейства
(сказано, как правило, с придыханием)
превратиться в дерево?», «Почему
именно в это? Ведь есть же другие!».
Дальше обычно следует перечисление
разных деревьев. Ты знаешь, что часто упоминаются
дуб, остролист и олива. Тренды
растениеводства просты и понятны.
В общем, соседи спрашивают, и это
так неприятно. Пожалуй, должно быть просто
взять и превратиться в дерево, если знаешь,
что последствия этого будут нести другие.
Ты купила топор и поставила его в кухне
для успокоения сердца и в целях угрозы.

- Дорогой Эврипид, отец странной Дафны,
тебе стоит признаться: ты теперь ненавидишь деревья.
Это как-то, конечно, лечится и называется.
Но тебя можно и понять. А что еще тебе делать, когда
на общем сходе жителей города
единогласно (ты исключаешься
из участников голосования
в связи с возможной личной заинтересованностью)
было постановлено, что
раз Дафна, фактически, тоже дерево,
ее использовать разрешается также как и другие деревья
(прим.: то есть и в кулинарных целях).
Весь город радостно приправляет воскресный ужин твоей дочерью.
Ты понимаешь, что жизнь это шутка,
но не смешная. Ты познаешь
суть выражения «испанский стыд»,
хотя и нет никакой Испании.
И до нее еще тысяча лет.
И только стыд будет длиться вечно.

Итак, как родственники этой Дафны,
мы все хотим сделать заявление.
И вам придется его послушать.
А нам придется его сказать.

Мы уже сами не различаем
ее среди всех других деревьев.
Мы ее похороним, когда ее срубят,
и притворимся, что ничего не случилось,
что она умерла еще в детстве,
или не умерла, а ушла из дома.
Мы ее больше не вспоминаем.
Ее имя запрещено в этом доме.
Мы сменили имена и фамилии,
теперь нас зовут совсем по-другому.
Мы не хотим отвечать на глупые
вопросы: «Почему ваша дочь превратилась в дерево?»,
«Может, вы неверно ее обучали?»,
«Может колледж Артемиды - не колледж,
а какая-то международная секта?» 

Мы считаем это неуважением.
Мы переехали на другую улицу,
а наш старый дом сдали приезжим с Делоса.
Они тихие люди, при встрече кланяются.

Извини, дорогая, но это невежливо.
Сделав это, ты стала неприкасаемой.
Ты пересекла черту допустимого.
До свидания, милая, до свидания.
Сладких снов и спокойной, безбрежной вечности.

/город N./

1. Я решил, что смогу нести на себе непростое бремя
путешественника во времени.
Уездный город N., в отдаленный губернии. Где мы?
Здесь  время
остановилось, а разве нет?
У меня скрытая тяга к разрушению, а у этого города тяга ко мне.

Все это было давно, год - я точно не вспомню, в каком.
Вот эта острая как нож вам история целиком.
И, очевидно, мне нелегко рассказывать о таком.
По прибытии в город N. я остановился в меблированных комнатах.

Россыпь звезд и река, тишина и туманные горы -
когда видишь такие места, просыпается странная гордость,
первобытный загадочный голод
по этому городу.
Я решил стать местным мессией (в переводе на русский - горем).


2. Я привнес электричество, телевидение и радио,
(удивительно, что я смог подключить и собрать его!),
интернет, лекарственные препараты, тренировки - йога и кардио,
новый взгляд на то, что считается привлекательным,

и оружие, ну же,
не может быть так, чтобы люди и без оружия.
Рваных ран неизящное кружево.
Среди всех горожан я полноправно считаюсь лучшим.

Я теперь местная знаменитость, и у меня появилась цель:
я несу новизну. Новизна - значит панацея.
Я стал кем-то вроде Иисуса Христа и Илона Маска в одном лице.
(Вот немного интриги: как же я - подлец изменюсь в конце?)


3. Это происходит в каждой истории с завидной частотой.
Я влюбился в дочь местного губернатора, красивую сказочной красотой.
Стоит только начать нарушать правила, вмиг окажешься за чертой.
Наш межвременной нежный грустный роман - сотрясение устоев.

Что достаточно предсказуемо, здесь все молятся святому духу, сыну, отцу.
Я так и не нашел рифму, которая подойдет твоему лицу,
и если любовь - это пламя, то мое тело - неопалимый сосуд.
Я хочу препарировать твое сердце; полагаю, в нем самая суть.

И я решаю признаться, спросить: - Я вас люблю. Ну а вы меня? Вы?
Мне очень странно слышать в ответ от тебя лишь безразличное злое: - Увы.
Неверный выбор сделан, все в результате него мертвы.
Я так расстроился. Я взял топор, и ты осталась без головы.

Жаль, череп твой не вернуть никак на шею назад.
Я навсегда запомню как ты смотрела глаза в глаза.
Если б ты только могла что-то другое в ответ сказать.
Если бы я только мог взять себя в свои руки, топор не взять.

Если честно, я ждал другой концовки, но придется смириться с такой.
Я и талант свой зарою в землю и себя зарою, тебя зарою.
Я лежу на поле колосьев, любуюсь зарёй,
во весь голос вою.
Мне так жаль, я бы даже хотел  умереть с тобой.


4. Хоть преступление скрыто, прогресса хватит мне за глаза,
я для себя понимаю, что больше так жить нельзя.
Жизнь неоднозначна; за черной ее полосой следует более черная полоса.
Я всех собрал на главной площади города для того, чтобы  им сказать:

- О да, я видел будущее, и ваше будущее - кошмар
то, что я  вам принес - это проклятие, а не дар.
Я убил дочь губернатора. Представляете себе, да?
Пророк с руками по локоть в крови, так бывает всегда.

Все эти важные вещи по сути своей - мишура:
ракеты, пистолеты, танки и катера.
И в каждом сердце, искрясь, зияет насквозь дыра.
Завтра изобретем еще что-нибудь новое, будем чуть опаснее, чем вчера.

Впереди как цунами множества войн волна -
живи, пока не убит; быть может, завтра уже она.
Держи, вот  чаша страданий, зажмурься и пей до дна.
Ты выпиваешь все залпом, но тут же снова она полна.   

Что до меня - я вас ненавижу, мне все равно.
Я пережил это время, я просмотрел его как в кино -
как после трех часов фильма экрана белое полотно.
Конец. Я возвращаюсь обратно. Исправить мне ничего не дано.

Всем показалось, мои глаза отразили ужас и всю вину
Но, уходя, я не обернусь к ним и не моргну.
Я погрузил их как в лед в зловещую тишину.
Да вы же держитесь, правда, ну?


5. Но кто-то мне с утра говорит вполголоса:
- Мы недосчитались половины города.
Так удивительно, правда? Да?
Я держусь и стараюсь не отвечать что-то нецензурное как всегда.

Город - это правда кровавое месиво.
На пятой улице все повесились -
вот же повеселились.
День страданием полнился и искрился,
вся четвертая улица застрелилась.

На проспекте, если смотреть с конца, 

нет ни одного живого лица.
По слухах, на окраинах бойня еще продолжается.
И когда оставшиеся живые подходят ко мне,
то я замечаю они больше не
улыбаются,
нет.

- Здесь столько трупов - кому же их теперь убирать?
Но я не знаю, что им такого можно еще сказать.
Я говорю: - Я устал, бог устал, все устали. Ложитесь  обратно спать.

/мой друг/

Если бы я был вампиром, я хранил бы твою кровь
как деликатес, и прибегал бы к ней только тогда, когда
тебя особенно не хватает, и нет никакой
возможности быть рядом.

Каждую собранную каплю я бы ценил как
осколок счастья, великого, захлестнувшего меня с головой.
И каждую каплю я бы собирал с украдкой, случайно,
не причиняя тебе боли. Чтобы не причинять боль тебе,
я причиняю ее другим - как завещал
Мэнсон, но то ли Чарльз, то ли Мэрилин,
то ли оба.

Потому что ты - это не то, что другие.
Я всегда это понимал. Но я долго не мог осознать,
как сформулировать, что такое
ты для меня;
а теперь я понял: ты -
это будто бы все хорошее, что только было в моей
грустной жизни, сразу, одномоментно,
бескомпромиссно,
волна счастья, сбивающая с ног, не дающая
ни дышать, ни выжить, ни выбраться,
и так страшно, так сладко, так непривычно
и так красиво.
Ты - это нежный праздник, мягкая
рождественская ночь, в которую болезнь отступает -
ты знаешь, что ненадолго - но смеешься
и задуваешь смечи, и блестят в темноте гирлянды,
равно как и глаза того, кто пришел
взять тебя во тьму - он подождет до завтра;
и еловые ветви лежат на снежной перине.

Потому что на самом деле я всегда
до умопомрачения желал только тебя, я всегда любил только тебя.
Все остальные были фоном и шумом, прикрытием,
были лишь для того, чтобы не смущать тебя их отсутствием.
Они говорили мне: - Доброе утро, любимый,
и желание их сожрать
было слишком сильным, чтобы ему противиться;
и потому они долго не жили.
В моих объятиях одиноко, страшно и холодно,
если в них нет тебя.

Ты - единственный человек, которого я боюсь
разочаровать: ты - единственный человек, гнева которого
я не выдержу.

Потому что однажды ты подняла на меня свои бронзовые глаза -
словно море утром после бури в холодном рассвете,
над обломками мачт кружат неспокойные души сгинувших моряков -
и мне стало понятно, что я пропадаю,
что я тону.
И мгновенно забылся звук
чужих слов и вкус
чужой крови.
В голове звенело, искрясь:
- А, так вот оно что … Так вот оно что … 

Сердце билось испуганной
маленькой птицей в чутких руках орнитолога,
всю свою долгую скорбную жизнь посвятившего открытию
нового свойства махрового пера; зная, что никого
это не заинтересует, зная, что ты будешь только
фамилией с сухими строгими инициалами
на предпоследней странице увесистой
книги с названием вроде
«большой орнитологический справочник 2022»,
чувствуешь, как это важно и ценно
исключительно для тебя.

А еще однажды мы с тобой вдвоем сидели на подоконнике,
пьяные и уже достаточно взрослые, чтобы быть как трезвыми, так и пьяными,
в чужом городе, в странной неуютной гостинице,
и мы говорили по душам так, как до этого не говорили
никогда и ни с кем.
И я вдруг рассказал тебе такие вещи, которые были самой страдной тайной во мне -
они были сокрыты на дне колодца без света.
Я сказал: - А ты знаешь, что мне пришлось рано повзрослеть
после тяжелой болезни матери?
Это не то, чего ты ожидаешь от жизни в свои
девятнадцать лет.
И я стал злым и уставшим чуть раньше, чем того требовалось.
Когда все только начали плакать из-за своих разбитых сердец,
у меня уже
не было ни целого сердца, ни чистых слез.
Я продолжил: - А ты помнишь, два года назад
я писал тебе, что нормально добрался до нового места,
что дорога хорошая, ночь не темная и не страшная,
снега не много?
Хорошо, что ты помнишь. Так вот, тогда я на самом деле
чуть не погиб в аварии. Я осознал это позже, примерно
полгода спустя, а до этого чувствовал, будто это не что-то серьезное.
Почему всем страшно, а мне нет?
Но зато теперь мне до сих пор снится машина, летящая
прямо в мое лицо через ночь, через смерть,
через вечность на скорости сто шестьдесят в час.
Я не рассказал тебе, я не хотел,
чтобы ты волновалась.
И ты знаешь как странно найти в себе черную ночь,
и увидеть в своем отражении лицо из прошлого -
до этого неизвестное, но знакомое?
Вот вся тайна - поэтому я больше не пью.

Ты в ответ рассказала мне самые страшные
случаи из своей жизни, которые я с собой унесу в могилу, когда
у меня таковая будет.
Мы сидели в слезах. И такое чувство,

что примерно на десять секунд
у меня в груди остановилось сердце,
и я потерял способность дышать
и двигаться, осознавая,
что до тебя я никого никогда не любил так,
чтобы забыть, как дышать,
что я разрушу всю свою жизнь, отгоню от себя
всех родственников и общих знакомых,
за один твой поцелуй,
но ни за что не разрушу твою,
что я пропал, все пропало.

Нам не быть вместе, но мой священный долг -
оберегать  тебя. Я сам взвалил его на себя.
Я сам несу его стойко. Ты видишь - я улыбаюсь?
Мне никогда не узнать, что ты думаешь
на этот счет,
но я желаю тебе только счастья -
всего лишь  счастья, большого, как этот злой город,
и страшного, как великан.
И твои кудри сияли в бесстыдном желтом огне,
и отражались в шампанском.
И ты не думала обо мне, и мне
стало страшно.

Иногда, закрывая глаза перед сном,
чтоб побороть бессонницу, я пытаюсь считать.
Мне всегда было сложно считать от одного до тысячи
так же, как было сложно
считать объекты волге овец или деревьев,
домов, светофоров, этажей и машин.
Они не имеют истории и считать их неинтересно -
какая разница, сорок пять их или сорок шесть,
если это никак не изменит
моей жизни?
Поэтому я считаю твою кровь.
Сколько бы ее было
у мня к этому моменту,
если бы я был вампиром?

Несколько капель добыто, когда мы без штопора
открывали «шираз»;
почти целый драгоценный флакон, когда ты
наступила ногами в стекло;
капля с холодных обветренных губ
темной зимней ночью, когда наши тени летали под фонарем;
с десяток капель со времен старой клятвы -
ладони сжаты во имя дружбы по месту разреза
и будоражит прохлада ножа.

И мной уже распиты в минуты печали и отчаяния
капли, полученные от тебя, когда ты хотела проверить
остроту шипов роз,
как и те, за которые я благодарен кустам шиповника -
ты решила узнать, оправдает ли он
свое острое название,
как и те, когда мы, совсем юные и пьяные,
играли в ножички, но нещадно, нещадно
проигрывали.

Так я лежу во тьме и считаю - считаю, пью
кровь будущих и бывших,
последующих и предыдущих
до помутнения, чтобы только любить тебя, но не думать
при этом от тебе постоянно.
Ты знаешь, все кто был съеден, были съедены ради тебя.
Все они съедены с твоим именем, хочешь ты того или нет,
с твоим сладким именем
на моих соленых кровавых устах.
Может быть поэтому все всегда ревновали
меня к тебе?

И когда в одну из таких ночей ко мне,
как чеховское ружье в завершающем акте, бесцеремонно
приходит Ван Хельсинг. Я не
усмехаюсь в лицо судьбе, я ее принимаю
и совершенно готов присоединиться
к старому графу Владу в его
сумрачных бесконечных чертогах.

А потом, когда ты меня найдешь
с серебряной пулей в груди,
печально лежащим посреди ковра,
с удивлением, застывшим в стеклянных зрачках,
как будто бы запотевших,
ты, конечно, отыщешь и мой дневник,
как всегда лежащий на видном месте
именно для того, чтобы ты отыскала
его первой после моей смерти,
ты все сразу поймешь.
Разумеется, он ведь написан исключительно для тебя.
Да, ты сразу поймешь, что ты для меня
на самом деле была той великой большой любовью,
самым хрупким и недоступным мне счастьем,
тем, кого называет «моя леди»
храбрый рыцарь, чью скорбную голову
потом его враг бросает
к ее прекрасным ногам.

Ты поймешь, что и все остальное было, было, было и было,
но не запомнилось, потому как
все остальное неважно;
потому как все остальное - прикрытие, шелуха, оболочка и мишура.
Но зачем мишура на празднике, где
почти все гости умерли,
а оставшихся в живых тошнит.

И ты кожей прочувствуешь мой страх.
И ты оскорбишься: то ли потому, что я лишил тебя своей дружбы,
то ли потому, что я лишил тебя своей любви.
Кого я отнял у тебя - друга? любовника?
или обоих?

И ты не простишь меня - не сядешь на колени около тела,
не возьмешь мня за руку. Или наоборот простишь?
Или поцелуешь мою ледяную ладонь?
Или уберешь мои волосы за ухо?
Я же уже мертв, почему так больно?

Я лежу с лицом белым, как мел, бездыханно,
и начинаю тлеть в дневном свете тихой комнаты.
Извини, я просто не знал, как еще,
я не знал, как еще я бы мог признаться
тебе в моей искренней, дикой, огромной,
пугающей и откровенно безудержной,
ослепляющей
вечной

любви.

/мёртвый цикл/

I.

Мёртвый - это живой,
потерявший стабильность,
улетевший в открытый космос.



II.

Мертвецы, которым страшно лежать в земле,
открывают крышки своих гробов
и тянут друг к другу костлявые руки,
сцепляют вместе ладони.

Ты знаешь, они бы могли водить хороводы,
если бы земля над ними не была такой жёсткой.



III.

Однажды я стал прозрачным
и научился парить.
Что это было?



IV.

Мертвецы, которые лежали
без гробов на средневековых кладбищах
друг над другом, рядами,
обнимали друг друга за плечи?



V.

Мёртвый - это памятник смерти.
Не отводи глазниц от его стремительно
гаснущей красоты.



VI.

Когда я умру,
зачем ты будешь развеивать мой прах по ветру?
Я не хочу стать просто пылью в воздухе
над набережной или ЦПКИО им. Горького.
Лучше добавь его в чай и выпей
или просто сожри,
сожри,
если ты меня и правда любишь
так сильно,
как говоришь.



VII.

Мёртвых значительно больше, чем живых.
Так что не бойся -
ты никогда не останешься в одиночестве.



VIII.

Когда смерть пришла,
вы попытались позорно сбежать.
Вам показалось, что слово «смерть»
звучит слишком категорично.

Но ничего не получилось.
Жаль.

/пират/

№1.

Океан огромен - его не охватишь взглядом.
Я теперь узнал: океан способен стать адом
как, по Жан-Полю Сартру, другие или ты сам.
Впрочем, я не придерживался таких взглядов
до того, как уверовал в чудеса,
черной ночью, покуда бежит волна,
мне рассказанные со дна.

Когда не было для меня пусто слово «земля»,
я был капитаном пиратского корабля,
когда еще горели жизнью мои глаза.
Я был проклят около трехсот лет назад
королем в кроваво - красной короне, теперь дни мои нелегки -
днем и ночью, не зная покоя и чувства, в океане искать его сундуки.

И проклятье будет снято только тогда,
когда под голубой луной разойдется вода,
и золотой сундук будет поднят со дна.
Жизнь одна, но как осточертела сейчас она.
Наш корабль плывёт сквозь время, не зная земли.
Горизонт сливается с морем, постепенно тая вдали.

В тёмной духоте трюма старого, насквозь прогнившего корабля
всё еще лежит, хищно скалясь, голова того короля
и, увы, никак не сгниёт,
как и мёртвое злое, испившее чашу боли сердце моё.
Начинается ночь, солнце отступает, в небеса взлетает луна.
Хищно скалятся рыбы, любуясь ею со дна.



№ 2.

Ночь темна. Очертания шторма вдали
намекают на тонущие корабли,
на треск матч, на внутриутробный вой
и на то, как мёртвым станет живой.
Спины скатов, водорослей струна;
каждый, кто упал, достигает дна.

Каждый, кто пришел, будет с треском
похоронен под вековым песком.
Цвет воды утрачивает лазурь.
Я всегда любуюсь на корабли, умирающие внутри бурь.
Вот и сейчас волны злятся, шумя и бурля,
вальс со смертью танцуют два корабля.

Звёзды кружатся в небесах во славу луне, плачущей по всем тем, кто уснёт мёртвым сном на дне.
смерть сужает тебя до гниения в мрачном тепле.
Было время, и я желал её как никого ранее на земле.

И вдруг происходит то, что предугадать нельзя -
я вижу в толще воды твои негаснущие глаза.
Взгляд, и мое мое сердце как будто истыкано насквозь штыками.
Я тянусь к тебе своими ледяными руками.
Ах, возьми мое сердце, смотри, оно кровоточит.
Я шепчу в ночь проклятия, ночь как всегда молчит.



№ 3.

Я не знаю, как это бывает - жить, кого-то любя,
но, закрывая глаза, я представляю только тебя.
И ты первый живой человек на моем борту,
и если чувство есть преступление, то меня повесят в порту.
Мне самому непонятно, чем же я теперь стал.
Раньше я состоял как будто из стали, а теперь вполовину хрусталь.

И я должен признать: я смотрел на мир со злобной стылой тоской
в час, когда ты, рыдая и кашляя, поднялась из пены морской.
А теперь от меня отступает, пятясь, тоски оскал,
что-то жадно бьётся, оживая в районе виска.
Я лежу с тобой рядом, путаясь в мыслях как в рыболовных сетях.
Я не знаю, как можно об этом рассказывать, и в сердце колотится страх:

как «Летучий Голландец» неуспокоенный мой бороздит моря,
как катилась по палубе в лужу крови голова того короля,
как проклятье, сорвавшись из уст, окутало все вокруг собою, как дым,
какого это - убивать, какого - умирать молодым,
и не впитывать воздух легкими, не болеть и не жаждать сна,
и познать постылую вечность - ах, вот какова она.

Ты в ответ расскажешь мне про места, до которых мне как до далекой звезды -
где-то бродят, скалясь, большие медведи сквозь жестокие льды,
где-то море сладкое как вино, его дно украшает алый коралл.
Где то нежное давнее время, в котором я не умирал?
Во всё небо закат алеет, своим сходством с кровью маня.
И как будто бьёт в сердце молния, когда ты целуешь меня.



№ 4.

Но когда в небе восходит, искрясь, голубая луна,
чтоб снять проклятье, кровавая жертва должна быть принесена.
Мне не везло много раз, но что-то изменилось - внутриутробный
голос мне шепчет: «ну попробуй, попробуй, попробуй».
Путь в твоё сердце лежит предсказуемо через рёбра.
Увы, у меня недолго получилось быть добрым.

Но вдруг в последний момент ты открываешь глаза -
и я хотел бы начать все сначала; мне жаль, что уже нельзя.
И снова в толще воды окажутся твои
негаснущие глаза -
прости, прощай, но все будет как в предсказании. Всё точно так, как я рассказал.

Но только боль возникает во мне неожиданно и бьётся где-то внутри.
И я смотрю, как танцуют кровавым красным на твоих губах пузыри.


№ 5.

Вот золотой сундук в глубине сияет светом потусторонним.
Вот все стоят в тишине, никто слова и не проронит.
И только волны шумят, в белой пене тебя хоронят.

Вот мое сердце взрывается, разбивается как стекло.
Я лечу в воду, и вряд ли бы что-то меня.
Вода скрывает тела и сокровища. И чайки в небе смеются зло.

/занимательная астрономия/

У меня ножи нарисованы на зрачках.
Я делаю вид, что мне видно звёзды в тёмных очках,

а порой притворяюсь, что я и сам звезда:
я стал пятиконечным, пока добирался сюда.

Или вот я несусь к земле как метеорит.
Всё вокруг горит.

Или вот я как спутник витаю вокруг Земли,
и приливы под воду заманивают корабли.

Но я честно признаюсь - из всех возможных небесных тел
быть сверхновой звездой я бы больше всего хотел.

Я искрился бы, переливаясь цветами в ночи,
был бы яростен, смертоносен, неприручим,

и, сияя, любуясь на космос всевидящим глазом,
наполнялся бы газом.

Как пронзительна и заманчива пустота
на том месте, где только недавно сияла звезда.

Астронавты видят моё свечение - вот и всё,
и ударной волной их в небытие несёт.

Там, где ты всю вечность стоял, ничтожен и терпелив,
раз - и взрыв.