/был собой/


Был почти что
черной водой внутри проруби,
неприбывшим поездом на вокзале.

Не пришел на свои же похороны,
потому что меня не звали.

Так стояли они над сырой землей,
тяжело вздыхали,
кагор пили.

Не было тогда никого в могиле;
я был занят -
я был собой.

/твой/


Порастет могила густой травой,
встану я и приду к тебе неживой,

отопру замок собственным ключом
и скажу, что смерть чувствам нипочем.

Поцелуй мое бледное лицо.
Забери себе старое кольцо,

покрути в руках,
обнимай во сне.

Несмотря на страх,
помни обо мне.

На прощанье мне помаши платком,
вслед моей спине покрестись тайком.

Ты же знаешь, смерть
всех возьмет живых
и уложит тлеть
под покров травы.

Когда ты заснешь под сырой землей,
не снимай кольцо,
вспоминай:
я твой.

/помнишь?/

Из тюрьмы своей головы
сквозь решетку своих зрачков
обещаю помнить твое
имя вовеки веков.

Все вокруг врут, что не умрут.
Смерть - охотник, нагонит свое.
Взгляд сквозь прутья на пару секунд;
может, помнишь имя мое?

/где теперь я и где Париж/

В госпитале мне снится:
меня отпустили на один день с этой странной войны в ваш дивный сад.

Розы следят за нами из таинственной глубины колючих кустов.
Соцветия душицы шепчут что - то о смерти на своем дурном языке,
ведь так тяжело дожить хотя бы
до следующего лета.

И мы как цветы
теряем головы,
падая в землю.

Вы разливаете по бокалам что - то, похожее на french 75,
и ваши ладони воздушно легки.

Вы по обычаю заводите разговор издалека.
Вы спрашиваете о Париже, хотя где теперь я и где Париж.
Мне жаль, но я не могу говорить
о газетах, справочниках и иллюстрированных календарях,
вездесущих трамваях,
электрическом освещении.

Я смотрю на вас из тяжелого плена  своей головы.
Я сам весь какой - то не свой.

И я на миг забываюсь. Лёд в бокале так невесом.
Только неотвратимая духота и довлеющая спелость вишен
напоминают мне о близости смерти.

Воздух как будто звенит.

Вы будете нараспев произносить названия цветов: марсала, авантюрин.

Вы хотите что-то эдакое яркое вырастить,
и непременно, чтоб этим летом.

Но эти странные, густые слова напоминают о чём-то недостигнутом:
вишнево - апельсинный …
медовый  …
радужный …
светящийся перламутр …

Я расслабляюсь, чувствуя, бой мой окончен,
не быть же бою среди цветов.

И вдруг вы мне смотрите прямо в глаза и без сожаления
спрашиваете:
- Как же так вышло, что даже смерть вам не помешала прийти? Может быть, во всем виноваты цветы? Это Мари их подбирает для вашей могилы. Но у неё такой дурной вкус. Хотите, я её попрошу заменить их?

Я пытаюсь ответить, сказать:
- Я пришел. Я скучал. Я любил. Я здесь. Я не умер.
Я пытаюсь произнести хоть слово, но мой голос тонет в траве.

А когда я просыпаюсь,
я не вижу перед глазами
ничего кроме бинтов.

Они как непреходящий светящийся снег, 
до безумия белый,
болезненно яркий.

Со мной не говорят. 
Я будто бы предмет -
расстроенный рояль
и третий лишний в комнате.

Говорят про меня, не стесняясь:
- Боже мой! Как же так?
А вас крестным знаменем когда - либо осеняли врачи?

Ну и где теперь я
и где Париж?

/что не сделаешь ради любви/


Ты кладешь ночью нож себе под кровать,
чтобы, если во сне придут убивать,
дать отпор, держаться и воевать;
на мораль плевать.

Я ложусь без брони
и, увы, нет дня,
чтобы нож твой в грудь не пырнул меня,

чтоб не мчалась  скорая в наш подвал,
чтобы злой хирург меня не зашивал, 

чтоб не просыпаться, хрипя в крови. 
Милая, что не сделаешь ради любви?

/самоподрыв/


Из уважения ко всему мертвому,
презрения ко всему живому

захожу  с гранатой в дверной проем;    
мир вашему дому!



Мир и правда наступит везде; он - порыв,
как внезапно открывшийся старый нарыв. 

Цветет белый налив.
Спит коралловый риф.

Пляшут тени в траве.
Лишь в дурной голове
моей
раздается
взрыв.

/обидней всего умирать весной/


Вся трава в крови,
голова в крови.
Сладкий запах прошлогодней листвы.
Ни души, увы;
даже не зови.
Все вокруг лежат, глубоко мертвы.
Пострадавшие от большой любви,

мы плывем во сне
по больной весне.
Все уснули. Лица белей, чем снег.
А мой разум бьется на самом дне,
и лишь одному здесь не спится мне.

Надо мной блестит яркая звезда -
свет прозрачный, словно он изо льда.
И меня она приведет куда?
Я проснулся. Это - моя беда,
а кругом трава, и под ней вода.

И зрачки стекленеют. Пока живой;
нет, обидней всего
умирать весной.

/снайпер/

Пусть судьба укроет тебя от бед;
пуля переломит врагу хребет.

Может, снайпер из меня так себе,
но мои все выстрелы
о тебе.

/каждый охотник/


Каждый охотник желает знать,
где прячется дикий зверь.

Смерть настигает каждую рать;
немыслима жизнь без потерь.

Каждый охотник - верный солдат
смерти, её слуга.

Под сапогами его дрожат
кисельные берега.

Каждый охотник имеет ружье
у себя на стене.

Снится охотнику небытие,
он чистит ружье во сне.

Каждый охотник, накинув пальто,
бродит в ночи по лесам.

Каждый охотник не знает, что
зверь - это он сам.

/живой человек/


Как в бреду; температура и дрожь, 
и сердце мое горит.

Уставший хирург забыл во мне нож,
теперь он режет меня изнутри.

Каждый вздох, каждый жест, каждый шаг, каждый звук
ранят меня навек.

- Чувствуете, - говорит хирург, -
что вы - живой человек?

/девиз/


Всегда холодное оружие с собой
и, если выстрел, только на убой,

а раз мишень - размером в пол-груди,
и только небо, только звезды впереди.

/белый флаг/


Как пуля навылет,
как в печени нож,
как пели,
как пили,
и как била дрожь,

как бес в ребро, как дым, но без огня,
как сердце мое больше мне не броня, 

как смертная казнь,
как расстрел второй раз -
горячие искры
жестоких глаз.

Как змей искуситель тоскует в раю.
Прости,
я как будто
тебя
люблю.

/вдруг там я уже мертв?/

Я стрелял, и снаряды летели в цель,
а гильзы - за спину мне.

Я очнулся, но оказалось, что я
в новом глубоком сне.

Пули пронзали воздух, звеня,
что - то горело внутри меня.

Плыли сквозь голову облака,
и с пистолетом срасталась рука.

Так я блуждаю за кругом круг
по снам, Одиссей чертов.

Я так боюсь проснуться. А вдруг
там я уже мертв?