Я решил стать первым человеком, совершившим убийство в космосе.
В министерстве дружно воскликнут: «Господи!»,
твои родители скажут, что у меня ни стыда нет, ни совести,
другие космонавты лишат меня всяких почестей,

в новостях напишут, что я охуел совсем.
Меня будут ждать с пистолетами на взлётно-посадочной полосе.
Очередной мудак, который решил доказать, что он не как все.

Но моя ролевая модель - Тедди Банди,
убивать того, с кем вместе летишь на Луну,
занимательней,
благородней, чем грабить банки,
современней, чем подрывать танки
или пускать корабли ко дну.

И, как истинный маньячина,
я не нуждаюсь в причине.
Может, книжка, которая заставила тебя кончить, показалась мне скучной.
Может, девица, которая ждала тебя в Миннесоте,
показалась мне полной сучкой.

Ты теперь космический отшельник
с переломом шеи.
А меня заставят копать траншеи,
отвезут в Сибирь, повесят или расстреляют,
если поймают.

Станет тихо на улицах города,
но до уровня выстрела в мою голову
вам далеко - километры вверх, я парю гордо.
В космосе нет оружия, здесь убивают по-другому.

Ты не просёк это, понимаю.
Ночь. Ты спишь крепко, а я сжимаю
руки на твоём горле,
успех.

Вчерашний туман постепенно тает,
я тебе тихо напоминаю,
что смерть настигает
всех.

В космосе так легко спрятать тело, прости:
я настоящий зверь,
я открываю дверь,
до свиданья, лети.

И когда ты долетишь до планеты, где все голоднее, злее,
товарищи инопланетяне тебя похоронят как Ленина
в мавзолее.
Первое космическое убийство - всемирное удивление.
И Геростратова слава точно светит мне на Земле:

я решил положить начало межгалактическому садизму.
Космос ничем не хуже Земли,
и здесь тоже должны
быть свои насилие и убийства.
Понимание не двояко -
все устроено одинаково:
все конфликты, отмщения
направлены на решение
вечного вопроса - кто сверху, а кто снизу.

Из тебя сделают мумию, закутают в красную шаль.
Ах, от чего у меня не болит душа.
И Луна зловеще сияет снаружи.
Вот был человек,
а вот человека нет,
ну и нахуй он нужен.

Раз, два, три, четыре, пять -
я иду в тебя стрелять.

Буду резать, буду бить -
я учусь тебя любить.

Однажды первый человек проснулся с утра
и не смог найти на своём лице глаза,
но нашёл вместо них чёрные дыры глазниц.
И тогда, буквально на одну секунду, перед тем, как ему
стало страшно от того, что он навсегда останется в этой вечной темноте,
он задумался о бескрайнем космосе,
о кометах, которые имеют хвосты,
и почему-то о том, какого цвета слово «четверг».
Он даже не успел удивиться тому,
что в его ушах был лай.

Когда второй человек не смог открыть своих глаз,
потому что ему уже было нечего открывать,
он слышал лай, такой пронзительный,
что он кричал, и кричал, и кричал, и кричал бы до сих пор,
если бы он не упал без сил и не сошёл с ума.
Но он все ещё слышит лай, и он тонет в нём
сквозь своё горестное безумие.

Третий человек звонит в полицию, весь в крови,
и дрожащим голосом говорит:
- Извините, я не помню, какого цвета небо.

Потом четвёртый, потом пятый, потом шестой, а за ним седьмой.
Сначала больница. Затем страх. Страх и больница.
Страх и запах лекарств. Лекарства и запах страха.
Приторный душный запах больниц. Страх того, что всегда будет страшно.
А после вечная темнота.

Потом пошли слухи, что что-то в воздухе изменило бездомных собак.
И они теперь едят только глаза людей.
Кто-то первый распускает слухи.
Кто-то первый травит свою собаку.
Кто-то убеждает своих родных,
что все в порядке, что он все видит,
что это в комнате просто темно,
а ему тихим, заплаканным голосом отвечают:
- Дорогой, мы включили в доме весь свет.

Потом сотый. Тысячный. Дальше лай на улице целую ночь,
и на все замки закрываешь дверь,
спишь с ружьём, спишь с ножом, спишь со всем,
что найдёшь из приемлемого - в принципе, даже
маникюрные ножницы лучше,
чем просто сон в ожидании.
Все на свете лучше, чем ожидание.
Я лежу без сна, раскинув руки, и жду,
когда же придут за мной.

Потом дочь чиновника воет перед камерой,
закрывая руками пустые глазницы,
и по ее лицу течёт кровь,
густая и яркая, как гуашь,
как ненастоящая кровь в кино.
Так удивительно: настоящая кровь так часто выглядит ненастоящей.
И так странно, когда люди плачут, но плачут без слез.
Я, не отрываясь, смотрю сквозь экран на ее искалеченное лицо,
остервенело пытаясь запомнить, как выглядит красный.

Тогда мы усыпили кавказских овчарок и хаски,
мы усыпили чау-чау и шпицев,
мы усыпили той-терьеров и алабаев,
мы усыпили дворняг, которым мы не могли дать имена -
так они пахли свободой.
Мы усыпили йоркширских терьеров и доберманов. Мы стали одной большой фабрикой по производству
печальных снов.
Мы усыпили их всех, но мы не уснули сами.
Нам самим было страшно спать.

Однажды ты звонишь мне с утра.
Минуты три мы молчим.
Это время нужно мне, чтобы понять, где я нахожусь,
и чтобы подготовиться к худшему.
Но вместо того, чтобы подготовиться к худшему,
я тихо считаю про себя: «один ... два ... три ... четыре».
Я вспоминаю детскую считалочку и невпопад говорю:
- Мы считали дыры в сыре, - вспоминая, что сыр желтый.
И ты говоришь, сосредоточенно и серьезно: -
- У меня больше нет глаз.
И я говорю: - Тогда я буду твоими глазами.
А ты говоришь: - Их целая стая, и, судя по звуку, они
направлялись к твоему дому.

И я не хочу сопротивляться судьбе,
потому что порой борьба - это вовремя замолчать.
И я ложусь на кровать, и я слышу лающий звук,
я раскидываю руки в сторону, я закрываю глаза.
Начинается боль, и когда кончается свет,
я шепчу тебе в трубку, так, чтобы ты услышала:

- Я запомнил красный, и это не цвет любви.

Мне не нужны ваши грёбаные искусственные цветы,
как и живые - они всегда вызывают у меня тошноту.
Я выхожу из внезапно нахлынувшей темноты
этой в другую ту,
и говорить мне сильно мешает монета во рту -
я не понимаю всю эту суеверную хуету.

Когда я отрываю глаза от цветов, -
спина затекла, лежать неудобно -
речь, состоящую из кучи пафосных слов,
зачитывает священник над моим гробом.
Я говорю ему: - Может я пойду?
Он отвечает: - Спокойно лежи.
Я утверждаю, что я ещё жива.
А он смеётся: -Ну разве это жизнь?
Я кричу: - Объясните мне, что за дичь здесь произошла.
Он рассказывает собравшимся : - В ней всегда было много зла.

Мне нравится это ебаное платье. Вы что не помните, что я ношу только чёрное?
Все зачитывают мне речи обречённо,
я в ответ зачитываю им проклятья.
А на платье осталось бирка - могли хотя бы отклеить -
я себя чувствую оплёванно, как будто я ваша содержанка.
И я вижу, что вы купили это платье за 500 рублей.
Вам что денег блять было жалко?!
Я лежу в гробу, и я вам улыбаться не буду.
Я должна как-то вытащить свою жопу отсюда.

Здесь собрались все родные,
однако есть одно но:
я не хочу смотреть в эти лица, полные соболезнования и гнили.
Почему вы их не прогнали ещё давно?
Почему вы им наливаете это вино?
Лучше бы мне налили.
Та, кого я люблю, разумеется, не пришла.
У неё есть дела.

Уберите этот ебучий оркестр.
Я не хочу слушать похоронный марш,
и совершенно похуй кем там он выстрадан.
Я прошу вас включить мне панк, и да начнётся фарш.
Я уважаю себя,
я хочу умереть под Sex Pistols.

Для чего вы наняли плакальщиц? Они так наигранно плачут, суки.
Мама, почему ты отворачиваешься? Прошу
забери меня и пошли домой, я не выношу
вот такой разлуки.

Мне не нравится этот могильный камень.
Зачем вы написали на нем стихи? Как после плакальщиц можно было упасть еще ниже?
Что это за днище?
Может быть я хочу выебываться, (это мне по плечу),
может быть я хочу
тупую цитату из Ницше.

А оказывается вы тоже склонны к насилию.
Кто в вас вселился? Куда делся ваш вкус?
Почему вы считаете, что это все красиво?
И, возможно, Шекспир был прав: ад реально пуст,
и все демоны здесь, ведь здесь у меня есть вы.
И быть может было неплохо остаться без головы,
чтобы это не видеть, но я все вижу, увы.

Я ненавижу землю, мне холодно, там червяки.
Мне все, кажется, что они ко мне проберутся. Если честно я их боюсь.
Я лежу в одиночку, и руки в земле мои глубоки,
и мысли мои далеки,
и такая порой накатывает грусть.
Так печально: теперь никто не подаст руки,
да и если подаст, вряд ли я за неё возьмусь.

Ночной троллейбус на другую сторону реки. 
Зеленоватое свечение вокруг голов некоторых пассажиров
говорит совсем не о святости,  а о чём-то ещё.

Я сижу и ем свой оставшийся после рабочего дня
горький шоколад (глубокий коричневый  цвет, 75%)  -
тёмное в темноте так тяжело найти, 
но я справляюсь.

Я думаю: почему эти люди светятся и мерцают как звёзды?
Тогда  я тоже буду мерцать, чтобы не выделяться. Я сам себе звезда.

Я дожёвываю свой шоколад, запихиваю последнюю плитку за щёку
и сооружаю из обёртки-фольги простую корону в виде звезды.

Я надеваю её на голову. Вот он я -
в пиджаке из секонда «Мегалюкс»,
за который на прошлой неделе  подрался с каким-то назойливым дедом (а чего вы хотели? скидки),
в своей звёздной блестящей короне
я сияющая лжезвезда.

Другие мерцающие пассажиры смотрят на меня неодобрительно. И немерцающие тоже -
их головы имеют странные формы.
И хорошо, что у меня с собой нож -
с финкой даже звезда звучит куда убедительней.

И  кондуктор с лицом-луной идёт по вагону взад - вперёд
проверить билеты,
но в карманах у всех вместо билетов
какой-то сплошной космический мусор.

Так, я нахожу в своём кармане маленький корабль «Союз».
В детстве у меня был точно такой же игрушечный,
а с ним ещё был «Аполлон»,
но сейчас его нет.
Видимо, он где-то затерялся.

Кондуктор с лицом-луной долго вертит мой корабль «Союз» в руках,
утвердительно кивает, что всё в порядке,
говорит:
- Оплата проезда произведена.
И возвращает мне корабль обратно.

Маленькие космонавты внутри моего корабля бунтуют,
их можно понять, ведь они теперь никогда не выполнят свою миссию,
так как «Аполлон» мы проебали.
Верней, это я проебал «Аполлон» когда-то в глубоком детстве,
а мама мне так и не купила новый
(да, признаюсь, я не могу в одиночку нести ответственность).

Я встаю со своего места и спрашиваю:
- У кого-нибудь  здесь есть корабль «Аполлон»?»
Все синхронно оборачиваются и молчат,
смотрят на меня очень злобно,
как будто я
вырубил всю растительность на их планетах, загадил их солнечные системы
и погасил сияние вокруг их странных голов.

Пассажир с головой в виде метеорита делает два уверенных шага вперёд,
но когда я демонстрирую нож,
он отступает обратно.

Бледным светом сияют кратеры на его затылке.
Злятся космонавты в корабле «Союз», крепко зажатом в моей ладони,
требуют связаться с Землёй,
созвать профсоюз
и отменить их миссию.

Я сижу, безразличный, холодный, звёздный,
и на моей шапке погнулся луч,
так что звезда я теперь, конечно, такая себе.

Между тем,  наш троллейбус прибыл, 
конечная станция -  «Чёрная дыра».
Кондуктор с лицом-луной говорит:
- Пожалуйста, выходите.
Потом  становится злым, говорит:
- Выметайтесь  к чёрту.

Но  мы сидим на своих местах
и все как один держимся за спинки кресел.
И никто не выходит,
всем страшно,
всем ебануто,
всем странно.

И вдруг  этот человек с головой - метеоритом,
которого я уже ненавижу
(чтобы ты, сука, сгорел в атмосфере!)
показывает на меня пальцем и  говорит так громко,
чтобы все точно услышали:
- Он  - самозванец. Он - не звезда.

Я сопротивляюсь изо всех сил,
но все же они меня
коллективно выкидывают наружу,
вот же космические  уебки.
Троллейбус уезжает, сверкая в небе колёсами,
ну а я остаюсь

на станции «Чёрная дыра».
Я  одиноко стою
на пустой остановке в помятой шапочке из фольги на голове
с  мятежным кораблём  «Союз» в руке
и с очевидным переломом в другой руке.

И, как гласит расписание,  следующий троллейбус
придёт через тысячу лет,
а это значит, что, возможно, за это время
я одичаю, начну пугаться всякого звука,
забуду русский язык и вид человека,
совсем разрушу свою личность,
вернусь к истокам,
познаю бога,
прозрею,
а может быть и нет.

Одно я знаю точно:  если я начну считать звёзды
(одна звезда, две звезды, три звезды),
то за отведённое время
точно их все посчитаю, каталогизирую,
издам свой собственный атлас,
стану известным учёным,
так что может быть заработаю на ёбаное такси.

Такое  пространство для мысли, свобода для действия,
такая вот звёздная ночь.

В тебе все было некрасивым:
лицо широкое, плоское, напоминающее Луну
в ночь на безоблачном небе.
Бумажная белая кожа,
как будто ты скоро умрешь
от яростного сочетания чахотки с сифилисом,
и тонкие губы, которые мне ни разу не улыбнулись
(ну а чему улыбаться, когда
каждый твой день - это день недовольного злого ебала?).

Объятия, больше похожие на тиски,
руки, предназначенные скорее для того, чтобы держать ружьё
и в упор расстреливать умоляющих о прощении дезертиров,
но совершенно не для того, чтобы обвивать кого-то за талию или даже за шею,
не имея намерений задушить или, может, хотя бы сломать ребро.

Поцелуи, больше похожие на желание отгрызть лицо.
Комплименты как попытка унизить, и при этом весьма удачная,
комплименты, спизженные из сериалов, как будто в переводе Гоблина.
«До скорой встречи» как удар ногой в солнечное сплетение -
так больно и дышать тяжело.
Каждый твой взгляд как попытка нахуй испепелить.

Признания в любви еще чуть больше нелепые и неловкие,
как будто каждый раз, говоря «люблю», ты признаешься своей матери в том,
что третий год сидишь на фене и время от времени - на спидах,
а по ночам просираешь последние деньги семьи на «azino» и «фонбет».

Каждый гребаный раз, когда я отворачиваюсь,
ты втыкаешь мне в спину кинжал, а в отсутствие рядом кинжалов в ход идут шариковые ручки, линейки, зубочистки, зубная щетка,
зубчики от расчески, ножницы, ну пожалуйста, прекрати.
Убери от меня шампуры от шашлыка, это что-то уже слишком.

Отвратительно грустный секс.
Самый мерзкий утренний кофе за всю историю моей жизни.
Фраза «доброе утро» как мрачный плевок лицо,
Ты не проводишь меня до автобуса в надежде, что я потеряюсь нахуй и жить останусь в твоем районе,
буду отнимать у подростков «гараж» и прохожим в лицо выплескивать, 
буду ругаться матом на весь квартал, буду рассказывать
местным алкоголикам байки о целительной силе нашей любви.
Груз твоих проблем, который я не хочу нести.

Так без этого хорошо.
Только вот почему тогда я курить бросила, и бухать бросила, и работать бросила,
бросила ходить на улицу, заходить в интернет, а также смотреть в окно
и заглядывать в беспокойные лица знакомых
в надежде и страхе во всем этом увидеть твое лицо?

Живу затворником, прячусь от света, от отражений и громких звуков, но не могу никак выбросить все эти мысли из головы.
Черт с ними, с мыслями, я не могу даже выбросить твое фото из кошелька.
Всю ночь лежу, не смыкая глаз, и мысли движутся, мысли замыкаются в круг:

Приди ко мне во сне, поцелуй, поцелуй меня хотя бы еще один раз.
Теперь не нужно жалости, можешь как хочешь меня целовать.
Ты даже можешь на память воткнуть в мою спину кухонный нож.

Я буду в бронежилете. Ты удивишься.
Ты охууешь, отступишь. Твой нож упадет, звеня.
Тогда мы будем на равных.
Я прошепчу:
- Между нами один-один. Теперь отъебись от меня.

Это такое странное мерзкое ощущение.
Вот вещи, которые прожили дольше, чем наши отношения,
чем мои попытки заслужить твоё, хотя бы мизерное, уважение:

это моя работа,
это мое обучение в гребаной магистратуре,
это моя копия диплома, заверенная нотариусом и вся мятая, потому что постоянно лежит в сумке,
это моя пудра для волос, которая уже третий год не заканчивается,
это мое внезапно возникшее хроническое заболевание,
это моя голубая рубашка из японского магазина,
это недочитанная «игра в классики» хулио кортасара,
это чехол для телефона с алика с изображением герцогини,
это вечные карантины,
кривые солнечные очки из масс - маркета,
сомнительные последствия бронхита,
после которого я не могу пить холодное,
карточка на пятый бесплатный кофе в кофейне «Кофе с тобой» в городе Люберцы,
и твоё предательство, несовместимое с жизнью,
специи для глинтвейна, подаренные мне очень давно - на двадцатилетие - может быть, однажды они пригодятся,
но пока лежат, и мне каждый раз стыдно,
когда нахожу их.
Подарившей вру, что глинтвейн уже сварен,
сто раз как сварен, вкусный такой глинтвейн.
О да, стыдно, ну а тебе должно быть ещё более стыдно,
хотя бы стыдно за то, что все эти вещи,
совершенно разные вещи,
нужные и ненужные,
хорошие и хуевые,
оказались куда более прочными
и значительно более реалистичными
чем твоя, как ты говорила, вечная
безграничная
искренняя
любовь.

Я не знаю, где ты теперь. Наверное, морально пиздишь кого-то ещё
Я очень прошу тебя сдохнуть однажды и не оживать никогда больше.