так, мгновение за мгновением, бледный все ближе знакомился с концептом боли. точно в протиповоложность тому, как появлялась, – быстро, внезапно, – она уходила мучительно медленно. и бледный понял, что терпеть не может это ощущение. собственная слабость давила ему в затылок, дышала в ухо всевозможными сценариями “а что, если?”. что могло пойти иначе? кто выжил бы, вмешайся он тогда?
или не вмешайся отшельник вовсе?

бледный шумно выдыхает и отводит взгляд. Давид тянется к ножницам.

Давид старается не причинять ему неудобства. корячится где-то сбоку, пока бледный недвижимой глыбой сидит рядом; его объятие немного странное, но теплое. пахнущее мылом и свежей землёй. кажется, Давид снова копался со своей зеленью.

<...> он удаляется на поиски молча. бледный остаётся с отшельником наедине.

когда такое было в последний раз? чтобы оба находились в сознании, относительном довольстве и в непосредственной близости друг от друга – рукой подать, и ксилофон ребер попадет под серые пальцы. но бледный не касается. даже наоборот, он сводит руки за спиной и клонит голову влево. хррусть.

— я думал, она победила тебя. но ты оказался сильнее.

он выдерживает меланхоличную паузу. и не понять по тону урчания, донсящегося из глотки, презентовалась ли предыдущая мысль как упущение или как празднование.

— она оставила на тебе свой след. впрочем, ты всегда был любимчиком. она положила глаз на твой дом – просто я... несколько опередил ее.

вокруг да около. у имени матери вальсируют без намерения выдавать тузы из рукава; бледный медленно подходит к отшельнику, не сводя взгляда с лица.
такого белого. не серого. не розового. чистый лист бумаги – только бы не окропить кровью.
он притрагивается раскрытой ладонью до ёжика чужих волос. отросших. немного грязных, блестящих на корнях.

— чувствуешь себя избранным?

Давида все не видать. кажется, то ли название забыл, то ли найти не может – только шорох и кланканье бутылочек, приправленное бормотанием под нос: «па, па, па».