Основной способ публикации советского анекдота - сборник: брошюра или книжка. Они издавались с первых лет советской власти и продолжают выходить до сих пор. Составители сборников редко публикуют полностью оригинальные тексты. Анекдотопечатание работает по принципу человеческой многоножки (простити) - публикаторы без каких либо ссылок обрабатывают и дополняют позаимствованное у предшественников. Кроме того почти каждый из составителей пропихивает под видом анекдотов идеологизированный слоп. У фольклористов такое называется “насрать в традицию” - загрязнить фольклор, сделать его частью что-то до этого чужеродное. Много лет я пытался разобраться в связях между разными сборниками и идеологических/вкусовых предпочтениях их авторов.
Мы почти ничего не знаем о ранних советских сборниках, кроме того, что до 1927 года их вышло минимум 2, а то и все 4. Зато доступны десятки изданий русского зарубежья. Они довольно четко делятся по волнам эмиграции. Ключевые сборники первой волны вышли до начала 1930х годов. В них раннесоветский материал тонет в гуще дореволюционного бытового, “тысяча анекдотов о том, что жена делает дома, когда нет мужа”. Сборники второй волны отличались большей степенью политизации. Их часто анонимные составители в большинстве вероятно имели опыт сотрудничества с немцами.Тому есть разные косвенные признаки - география публикаций (оккупированные территории, послевоенная западная Германия и латинская Америка), манера обработки анекдотов, работающих на национальных стереотипах etc. Начинается она с заказных антисемитских агиток, потом установки смягчаются. Третья волна дала массовый и качественный материал, во многом сформировавший современное представление о советском анекдоте. Самые популярные сборники третьей волны - сами во многом компилятивные - Юлиуса Телесина, а также великая книга "Советский Союз в зеркале политического анекдота" Доры Штурман и Сергея Тиктина стали источниками вдохновения для волны перестроечного анекдотопечатания. Полностью оригинальные перестроечные сборники - например творчество Борева, о котором надо будет набраться злости написать - способствовали значительному коричневению этой волны - в смысле загрязнению авторскими текстами, не прошедшими обработку фольклором.
В моем Указателе учтено 9608 текстов анекдотов, из которых 8019 взято из сборников. Сейчас мне нужно будет внести в новую базу данных весь этот материал, а ещё влить новые поступления - килограммов 15 брошюр и книжек. Сил мне.

Уже давно с друзьями делаем сборник документов из судебно-следственных дел. Я пытаюсь свести вместе информацию обо всех известных делах с анализом дневников подсудимых — уверенно движусь к 150 единицам. Параллельно разбираю заметки про анекдотчиков — людей, посаженных за рассказывание или собирание анекдотов. Информации о таких делах много, но перспективы выцепить из них что-то эксклюзивное пока не так велики. Дело не только в эскалирующей сложности доступа.

Слово «анекдот» встречается в делах не так часто. Следствие говорит о нем мудацким языком современности, используя исчислимый набор метонимий a la «дискредитация советской власти с террористическим выпадом в сторону одного из вождей» или «пропаганда либо агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти». Вообще, в страду судебно-следственные дела по духу похожи на результаты школьного медосмотра: минимум подробностей, ускоренное производство; всё подчинено главной цели — поскорее разобраться с бюрократией, «отработать» класс и взяться за следующий. Есть ощущение, что дело, заведенное из-за анекдота, может вообще не содержать этого термина ни в одном из ключевых документов.

Даже если термин «анекдот» фигурирует в документах обвинения, полные записи фольклорных текстов найти всё равно почти невозможно. Вечным обещанием маячат изъятые рукописные сборники: их описывают в протоколах и обсуждают на допросах, но ни одного такого документа в судебно-следственном деле я ни разу в жизни не встретил.

Неделю назад историк Игорь Петров прислал перспективный кейс с изъятыми записями анекдотов, которые делала сестра подсудимого. Но эту линию выделили в отдельное делопроизводство по той же статье: сборник мигрировал в другое дело, доступ к которому в текущих условиях затруднен. К посту прикладываю фрагменты допросов и обвинительных документов. Их достаточно, чтобы наметить несколько сюжетов:

1. Пошел еврей на Москву-реку, стал утопать
2. Литвинов поехал за границу
3. Интернациональный ребенок и поездка мужа в Абиссинию
4. Макдональд, Эррио, Калинин, кто терпеливее обкормили верблюда горохом он сдох, а Калинин пролетарий
5. Сталин и золотое блюдо

Сюжет с тонущим евреем, кажется, понятен. Это очень редкий анекдот: он фиксировался в еврейской среде на идише, на русском я его не встречал. Вот перевод записи Альтера Друянова конца тридцатых годов:

Один человек спустился к Москве-реке купаться, и его стало увлекать течение. Он стал показывать руками людям, стоящим на берегу, что тонет, но никто не обращал внимания. Увидел несчастный, что нет у него надежды, собрал остаток сил и закричал: «Долой Сталина! Смерть Сталину!». Тут же все прыгнули в реку, вытащили тонущего из воды — и передали его в Чека…

Вторая формулировка, к сожалению, очень общая и ни о чем не говорит. Третий анекдот я тоже знаю: жена объясняет рождение темнокожего ребенка командировкой мужа в Африку. У меня нет его советских записей. Четвертый скорее всего звучит примерно вот так:

Ллойд Джордж, Пуанкаре и Красин заспорили, кто из них демократичнее. Решили сделать испытание: кто дольше всех высидит в сарае с козлом и свиньей, тот всех демократичнее. Ллойд Джордж высидел полчаса, Пуанкаре час. Пошел Красин. Сидит час, другой, третий, десятый... Наконец, идут проверять. И что же? Сидит Красин и читает «Правду», а козел и свинья издохли.

Очень ранний, фиксируется с первой половины 1920-х годов.

Главная интрига «Сталин и золотое блюдо» — формулировка достаточно специфическая, чтобы выделить сюжет, но недостаточно полная, чтобы его понять. Буду надеяться, когда-нибудь поймем его.

Нашел еще заметку с архивным делом 1938 года с заголовком “О распространении контрреволюционных анекдотов”, приеду скоро на пару дней в Москву с ним поработать.

Для советского времени анекдот — фольклорный жанр. Чтобы стать частью устной традиции, он должен передаваться от рассказчика к рассказчику, потерять привязку к автору и видоизменяться от воспроизведения к воспроизведению. Для этого он должен быть понятен большому числу слушателей и рассказчиков и обладать пуантом — неожиданным смысловым поворотом, комической концовкой.
В этом его отличие от анекдота исторического, для которого комическая составляющая не обязательна, но который должен, согласно «Частной риторике» Н. Ф. Кошанского, «объяснить характер, показать черту какой-нибудь добродетели (иногда порока), сообщить любопытный случай, происшествие, новость».
Для советского периода отсутствие пуанта в тексте, который выдается за анекдот, — верный признак авторских амбиций, то есть попытки фальсификации фольклорного текста.
По результатам одного из предыдущих постов мой коллега, выпускник Европейского университета в Санкт-Петербурге, историк Дмитрий Иванов прислал мне копию совершенно идеального в этом смысле сборника — «Анекдоты про царя Николая дикаря на злобу дня» (Петроград, 1918). Шестнадцать страниц вакуумированной политической сатиры, даже не старающейся быть смешной. Обидно, любая запись от первых лет советской власти на вес золота. На последних скринах тексты про шпиона в семье Романовых, перенос могилы Распутина и уничтожение двора - пытаюсь понять могли ли они быть смешными и передаваться из уст в уста.

Добродетельный Сережа Киреев привез гостинец - сборник конца 20х годов, изданный в рижском издательстве "Мiр". Все это время он пролежал в Риге, предыдущие хозяева аккуратно вынули из него все страницы с советскими анекдотами, оставили только бытовой материал и заново переклеили книжный блок. В кадре - Сережа с подарком.