«Шум», Рои Хен

Новый роман Рои Хена — трёхчастная, пёстрая, постоянно меняющая тональности история. Это миф о трёх женщинах, трёх сиренах, которые извлекают звуки (из музыкального инструмента или из гортани), но не чтобы завлечь моряков в смертельные объятия.

Юная Габриэла — талантливая виолончелистка, и читатель застаёт её в разгаре подготовки к мастер классу с гостем школы — японским музыкальным гением. Героиня выбирает исполнить концерт ми минор Элгара, и все взрослые в её окружении единодушно сходятся во мнении, что это слишком трагичное произведение для девочки её нежного возраста. Юная душа не может познать столько боли, думают они. Что они могут знать, думает им в ответ Габриэла, и сосредоточенно репетирует свой отрывок. Ничто не бывает погружено в горе настолько же глубоко, как сердце подростка, ещё не нарастившее броню, покрытое только хрупкими оболочками и нежными листками, неспособное пережить утрату первой любви.

Ноа, мать Габриэлы, празднует свой день рождения. Всю свою взрослую жизнь она «вговаривает» себя в мир, болтает без умолку, ведёт себя, как ожившее радио. Стоило Ноа выбраться из родительского дома, где ей надлежало быть тихой и незаметной, она стала делать вслух всё — даже думать. Читатель познакомится с Ноа, когда она обнаружит, что подарком от семьи стал билет на «ретрит тишины», и теперь муж везет её загород, в место, где соберётся много других женщин в свободных белых одеждах, и все они будут сутки молчать под чутким руководством местного гуру. Сакральное пространство тишины становится кинжалом в сердце для Ноа и антагонистом для самого романа, конфликтуя с его названием. «Шум» не потерпит молчания.

Наконец, Ципора. Мать Ноа, бабушка Габриэлы. Её появление не оставляет сомнений, что история эта — о Всевышнем и его замысле. Ципора вступает в ожесточённый спор с голосом, который она считает Богом, отказываясь стать его пророком. Так ей предстоит повторить путь Ионы: быть съеденной рыбой (в нашем случае — китом), уверовать, призвать людей к отказу от кровопролитных войн и жестокости.

Рои Хен объединяет три шума в симфонию скорби. Музыка той, которая боится сказать вслух о случившемся. Речь той, которая боится замолчать. Пророчество той, которая не хочет нести бремя священной миссии.

Что важно для «Шума», божественная фигура здесь бледная, не величественная. Рои Хен не бросается спасать мир из пучины кровопролития в третьей части романа, он вручает Ципоре старый десертный нож, который сгодится даром что для размякшего сливочного масла, и таким оружием, конечно, не победить вселенское зло. Старая переводчица Джойса, прожжённая циничная интеллектуалка, она сначала горько сокрушается, обнаружив, каких непомерных подвигов от неё хочет высшая сила. Лишь позднее становится ясно: достаточно начать с ближних своих. Снять те слои боли и ярости, до которых можно дотянуться. И тогда, возможно, случится маленькое чудо. Морская пена залечит раны, время двинется вспять, баланс на чашах всемирных весов справедливости станет достижимее. Всего на одну песчинку.

Но разве же этого мало.

Кроссворд, который твой мозг разгадает в последней когнитивной конвульсии перед смертью.
⠀
По горизонтали:
3.Плавное наступление 8. Работа без договора 11. Часть карандаша, не являющаяся грифелем 12. Симуляция здоровья 13. Лишнее растение в доме 14. Неоднократно повторенное намерение 16. Вес собственного тела 17. Принятие пищи под землёй 18. Действующий макет в натуральную величину 21. Неизвестная заранее длина улицы 23. Свежие фотографии 24. Одно и то же, понятое по-разному 25. Одичавшие домашние животные 27. Расположенные по порядку предметы 29. Лучшие качества характера 30. Место сразу за водителем 31. Разнесённые во времени события, объединённые чем-либо
⠀
По вертикали:
⠀
1.Внутренняя часть оболочки стебля 2. Развернутая система правил, не являющаяся законом 4. Неровный стол 5. Сэкономленные силы 6. Участок земли или пола между ногами 7. Ускоренное понимание чего-либо 9. Впервые увиденный пейзаж 10. Округление до ста процентов 15. Грамматическая ошибка в частном письме 16. Соседи в гостинице 19. Лук в супе 20. Часть руки, видимая на просвет 21. Последняя ступенька лестницы 22. Общий фон 24. Разрешенная инициатива 26. Знакомый продавец 27. Предложенные в гостях тапочки 28. Боязнь продолжительных отношений

МАММ, апрель.

«Нет никакой Москвы», Алла Горбунова

Если бы Алла Горбунова была ремесленницей, про неё непременно бы сказали: тяжёлая рука. Уколы ставит болезненные, швы оставляет грубые. Но Алла Горбунова закончила философский факультет, и из-под тяжёлой её руки выходит проза. Иногда чувствуется как хлёсткая пощёчина, иногда — как внезапный ожог. Жрица хаоса, антагонистка реализма, Горбунова многое знает о своей литературной сущности и, возможно, поэтому с лёгкостью предаётся самоиронии.

В своём новом сборнике «Нет никакой Москвы» она напишет о сущностях, населяющих университет и страдающих на всех кругах бюрократического ада; создаст галлюциногенно-абсурдный рассказ «Лесные жители», где на похоронах деда Василия собираются люди без определённого места жительства, пьют водку со странным вкусом из пластиковых стаканчиков, обсуждают горькие слёзы «свидетелей правды» и, как отстранённо замечает местный гид голосом автора, вспоминают горькое прошлое (включая своё высшее философское образование). Последний гвоздь в крышку вбивает Данил, угрюмо заключающий про свою спутницу:

«Слишком сложно для меня», — сказал Даня мрачно. Он подумал в очередной раз: «Три года назад мне казалось, что это очень интересно — завести себе странную подругу, но, пожалуй, это уже начинает утомлять. Вспоминаются все эти истории про ее героиновую зависимость в юности, про какие-то секты, в которых она состояла. Вот так небось лежали там обдолбанными и рассуждали про любовь Бога. А сейчас — вроде стала приличная женщина, известный фотохудожник, а всё туда же».

Пожалуй, Горбунова, которой мы знаем её сейчас, — это странная подруга (осторожно, может быть утомительной для Данилов!).

«Нет никакой Москвы» — сборник мало того, что очень разношерстный (собирает под обложкой и сказки, и автофикциональную прозу, и симпатичные зарисовки с налётом хоррора), ещё и непредсказуемо меняющий тональность. Тяжело проследить, где пролегает граница между русской хтонью с речью кикиморы на поминках и яростным, психоаналитическим текстом о том, как целое поколение, опасающееся участи продавца-консультанта в торговой палатке, рвалось не грызть гранит науки — распинать себя на нём.

Единственное, что связывает красной нитью эти тексты, — фирменная тяжёлая рука их написавшая. Она может родить и крылатого котёнка Уррум-ван-Мява, и светящуюся в темноте биологическую жидкость, превращающую человеческое в биомассу сине-зелёного цвета.

«Велнесс», Нейтан Хилл

Элизабет и Джек знакомятся в Чикаго, в 90-х. Фейсбук ещё не родился, творческая среда не продана в рабство алгоритмов социальных сетей. Окна квартир главных героев разделены одним узким проулком, и задолго до того, как впервые поцеловаться, они будут месяцами наблюдать друг за другом, утопая в романтической истоме. А потом, наконец, встретятся на концерте модной группы, Джек спросит у Элизабет «Как насчёт?», и это незаконченное предложение тогда покажется ей невероятно остроумным, а фразочка сделается их фирменной. Джек скажет её даже когда встанет на колени и протянет возлюбленной кольцо. «Как насчёт?…» (и она, конечно, ответит: «Да!»).

Эта история могла бы превратиться в тысяча и один способ переплетаться под одеялом, когда вы молоды и влюблены, если бы Нейтан Хилл не переехал своих же персонажей на асфальтоукладчике суровой реальности. Хрупкие косточки отношений Джека и Элизабет затрещали и переломались. Они постарели. Завели ребёнка. Запланировали вложить все сбережения в покупку «дома на всю жизнь» (и закрыли глаза на то, что этот район на порядок дороже того, что они могут себе позволить после трезвой оценки бюджета).

Словом, Джек больше не кажется загадочным, непонятым массами талантом, его татуировка на всё тело не будоражит воображение, его серии фотографий не выглядят творческой революцией (и если говорить правду — люди с трудом скрывают ухмылку, когда Джек рассказывает им о своём «методе»). Элизабет тоже утратила былую привлекательность — превратилась в жрицу науки, закопалась с головой в статьях из рубрики «доказательная психология», прочитала, кажется, не менее тысячи описаний экспериментов, чтобы воспитать гармонично развитого, успешного ребёнка. Даже странно упоминать, что женщина, которая не может организовать сыну приём пищи без привлечения к процессу «британских учёных», работает в компании, изучающей плацебо. И продающей плацебо — под видом «лекарства от развода».

Теперь время для Нейтана Хилла спрашивать у своих героев «Как насчёт?». Как насчёт вашего собственного развода? Ваш брак можно спасти с помощью плацебо? Как насчёт того, что вы не можете договориться даже о планировке будущей квартиры? Как насчёт того, что Джек — самый «низкорейтинговый» преподаватель в своём университете? Как насчёт того, что эксперименты с «отложенным удовольствием» — это, на самом деле, описание всей вашей жизни?

За двадцать лет отношений Джека и Элизабет поменялись не только они сами — поменялся мир. Алгоритмы социальных сетей начали продавать бежевую эстетику и навязывать «успешный успех», творчеством перестали наслаждаться, его начали конвертировать в лайки (а лучше — в репосты). Джек, который мог часами смотреть на «Американскую готику», прикасаясь к враждебному прошлому, не может встроиться в мир, где оценивают не его курс лекций, не смыслы, которые он вкладывает в работу, а его «видимость» для публики. Несмотря на то, что Хилл пишет диалоги Джека и его начальника гротескно, слой иронии очень тонкий, почти сразу под ним — невроз современной личности, переполняющая тревога, обесценивание всего себя, до глубины, до ядра, безвольное согласие с тем, что не так уж и важно, кто ты, важно — кто тебя знает.

«— У меня есть одно предложение. Назовем это "стратегией взрывного роста" Что я вам настоятельно рекомендую — так это попробовать себя в чем-то новом, я имею в виду, новом и разнообразном в художественном плане. То есть надо затопить медиа-пространство.

— Что-что сделать?

— По сути, это такая пальба наугад. Начинаете публиковать контент как заведенный. Любая мысль, какая только взбредет в голову, любые работы во всевозможных техниках - все
это, значит, вы постите, а потом изучаете аналитику. Что получит больший отклик - за то и хватайтесь.

— И о чем же должно быть мое
творчество?

— Вообще неважно! Суть в том, что очень трудно предсказать заранее, что может заинтересовать людей, но благодаря Алгоритму эффективности это можно выявить»

Финансовый директор даже выдаёт Джеку и другим сотрудникам список достижений с примерной оценкой вознаграждения.

Так, например, лайк в Фейсбуке стоит всего 18 центов, репост — уже более весомые 4 доллара, а вот ретвит на странице знаменитости — более 4 тысяч долларов. Массовая культура победила, пластмассовый мир — тоже.

Вселенная, которую рисует Нейтан Хилл, карикатурна, но не комична. Персонажи «Велнесс» хотят победить магическое мышление, прокачать осознанность и доверить себя науке. Так на смену таро и натальным картам приходят примитивные когнитивно-поведенческие интервенции, вместо скучной моногамии предлагается концепция полиамории и неслучайного фаллоса в форме вантуза (пожалуй, самой взрывной частью романа у Хилла становится именно дискуссия о полигамности).

«Многослойный роман» — пошловатый ярлык для «Велнесс». Мне нравится применять к нему определение, ненавязчиво предложенное самим автором через персонажей. Это гипертекст — текст будущего. Он полностью соткан из ссылок, он позволяет читателю получить уникальный опыт, одновременно следуя за магистралью сюжета и осматривая ветвящиеся вокруг темы: деградация целей искусства, крах доказательной психологии, кризис отношений, иллюзия осознанности. Дьявол, конечно, в деталях, а именно — в балансе. У Нейтана Хилла выходит искусно жонглировать десятками тем, и это чисто исполненный, поражающий воображение фокус, но главное — не создающий фонового шума. Судьбы Джека и Элизабет остаются в смысловом ядре, неспешно обнажая две тихие трагедии, две маленькие катастрофы, обнаружившие друг друга в сумасшедшем мире и неспособные удержаться рядом.

«Семь способов засолки душ», Вера Богданова

Староалтайск — выдуманный городок в Алтайском крае, непохожий на настоящее место (намеренно, чтобы стать безликой хтонической декорацией для мрачного триллера). Ника направляется сюда после выписки из психиатрической больницы не потому что скучала, а потому что возвращаться больше некуда. Город притих, и кажется, что детские секреты так и остались в детских комнатах, но на деле все здесь до сих пор помнят секту, которую много лет назад организовал папа Ники. «Наследница Дагаева вернулась», — так говорят про неё местные.

Это была секта, сплочившаяся вокруг шамана, который учил последователей благодарить, принимать и перерождаться. В «Сияние» приходили отчаявшиеся люди, а уходили… Как и из любой другой секты, уйти не удавалось. Жители города пропадали без вести, полиция бездействовала, и в какой-то момент Староалтайск смирился с «Сиянием», вступил с ним в симбиоз, как если бы это была неизбежная часть повседневности. Дагаев настолько распалился от безнаказанности, что внушил своим послушницам, будто великое благо — ходить в нижнем белье и чулках в сетку (кому как не ему, Аватару Великого духа, знать это наверняка).

«Хорошая душа сияет, а плохая остаётся в бренном теле, таков был принцип моего отца. Сияющие души неуязвимы. Сияющие бессмертны. Сияющие говорят с духами предков, земли, реки и гор. Все послушницы хотят сиять. Они ведь были уверены, что они неуязвимы, идиотки. Что смерти лично для них нет».

Леонид Дагаев у Богдановой вышел эталонным психопатом. Он не просто сколотил на скорую руку культ имени себя, но и сам поверил в то, что он — Избранный. Как и кровь его крови, Ника. Всё детство главной героини — смиренное свидетельствование насилия. Папа не истязает этих девушек, он помогает им засиять. А потом они умирают.

Взрослая Ника не оставляет кошмары в прошлом: её реальность навсегда расколота. Она видит духи зверей, слышит зловещий скрежет за дверью, а иногда — галлюцинирует, и являющиеся ей образы витальны, омерзительны, жестоки. То, что взращивал в ней отец, — не дар, а психическое расстройство. Староалтайск спустя двенадцать лет тоже болен, отравлен, как и Ника. Официально секта «Сияние» не существует, но девушки продолжают пропадать и умирать про загадочных обстоятельствах, а дело Дагаева живёт, переродившись под новыми масками — «тренинги», встречи, совместные молитвы.

«Семь способов засолки душ» — классический неторопливый триллер. Богданова выстроила его в лучших традициях true crime: с академической серьёзностью подошла к созданию секты, выбрала ракурс из «пограничья», чтобы у читателя не было ни одного шанса на обнаружение надёжного рассказчика, чтобы он ставил под сомнение всё увиденное или услышанное главной героиней. И маленькая, но симпатичная деталь — Ника пользуется камерой телефона, когда видит что-то ужасное, чтобы дифференцировать реальность от галлюцинаций. Яркий, кинематографичный приём (читателю порой хочется перехватить инициативу, и самостоятельно рассмотреть кошмары Староалтайска через объектив).

Сама Богданова признаётся, что «Семь способов засолки душ» — ещё и осколок её личной ностальгии. «Криминальная Россия», «Следствие вели» с Леонидом Каневским, храни-Господь-его-графоманскую-душу-Стивен-Кинг оставили свои отпечатки на романе, чтобы он был похожим на одну из десятков жутких историй, к которым люди необъяснимо тянутся. Бегут прочь из тепла и уюта безопасных кухонь, бегут, чтобы посмотреть в глаза бездне. Изящный способ подкормить Танатос. И тем лучше, что простого, объясняющего всё финала у книги нет — это расширяет бездну и отнимает надежду, это сталкивает читателя с непреложной истиной: у Тьмы свои правила, и она даже не знает, что должна проиграть абстрактному Свету.

«В ожидании варваров», Дж.М.Кутзее

«Покой — высшая награда. И, может быть, даже любой ценой», — так решает безымянный герой Кутзее, и тем самым приоткрывает дверь в ад.

Он — мужчина на пороге старости, чиновник и судья всеми забытого колониального городка на границе Империи. На протяжении десятков лет здесь царит спокойствие. Местные далеки от светской жизни, от абсурда и тирании, но главное — бесконечно далеки от страха за целостность границы.

За стенами города в степях живут племена кочевников (варваров, как их здесь называют), но они никогда не посягали на земли Империи. Они возмущают спокойствие граждан скорее первобытной дикостью, демонстрируемой на фоне процветающей цивилизации, чем реальной угрозой. Презрительно-брезгливое отношение к варварам вшито в саму ДНК сыновей Империи: двери на ночь следует запирать покрепче, чтобы оборванцы из степей не прокрались в дом. И тем не менее — война? Это слово даже звучит инородно, хотя полковник Джолл не без пафоса подбирает именно его, когда прибывает в город по специальному заданию. «Чрезвычайная ситуация», — говорит он. «Чрезвычайная», — вторят ему подчинённные, натягивая чёрные кожаные перчатки.

Судью переполняет отвращение, когда первая же вылазка Джолла и солдатов за стены города приводит к конвоированию толпы пленных, пригнанных как скот. Это вовсе не страшные варвары, которых видит в своих кошмарах верхушка Империи, это всего лишь рыбаки, большинство из них — женщины и старики. Что самое прискорбное, полковник Джолл, человек совсем неглупый, прекрасно понимает, что его люди пленили безобидных дикарей, которые никогда не помышляли о захватнических походах. Но это не останавливает его. Он оборудует несколько городских помещений под пыточные и начинает серию допросов.

Судья, хоть и мучимый совестью, выбирает для себя Шекспировский принцип: «пусть память помнит, а язык молчит». Если он и возражает Джоллу, то крайне робко, если и покидает свой дом, то выстраивает маршрут так, чтобы не приблизиться к амбарам, где пленников страшно избивают. Когда ему чудится, что ветер доносит отчаянные крики, он плотно закрывает окно.

Кутзее оправдает своего героя так: «шакал выгрызает у зайца нутро, а жизнь как шла, так и идёт». Так что Судья ищет утешения в безыскусных объятиях любовниц, в монотонной бумажной работе, словом — в любой деятельности, которая была бы противоположна борьбе за справедливость. Тогда ему ещё верится: это просто лихорадка, которую необходимо перетерпеть. Полковник Джолл покинет город, дознавшись того, что жаждет услышать, и жизнь снова пойдёт своим чередом. Но у Империи иные планы.

Столкнуться с последствиями своего брезгливого молчания судье приходится незамедлительно. Как только Джолл уезжает, на улицах города обнаруживается побирающаяся нищенка, по облику — дикарка. Она изуродована днями пыток, её ноги переломаны, а глаза выжжены. Горстки выживших варваров, в спешке бежавших назад в степи, не взяли её с собой, как обузу.

Образ покалеченной Девушки в романе Кутзее становится центральным, отражая библейский мотив со смирением Христа. Так Судья в попытках смириться со свершившимся насилием ежевечерне омывает Девушке ноги, умасливает её кожу, отмывает с неё грязь, а после — засыпает с ней, достигнув покоя. («Истинно, истинно говорю вам: раб не больше господина своего, и посланник не больше пославшего его. Если это знаете, блаженны вы, когда исполняете», Ин.13:3-17).

Помимо очевидного слоя, где Человек противостоит беспощадности Государственной машины, Кутзее начиняет роман философией внутреннего зверя. Его Судья с первобытным ужасом вглядывается в Джолла, и фантазирует только об одном: что делает пыточных дел мастер после того, как завершает допрос? Слышит ли он по ночам крики, которые сам называет «тональностью правды»? Как может он есть без приступов тошноты? Есть ли у него личный ритуал омовения? Может, от того Судья и принимает за сверхценную идею с очищением Девушки, не в состоянии вынести того слоя крови и грязи, который увидел однажды на полковнике.

«В ожидании варваров» — не просто кафкианская история, в которой есть место абстрактной безжалостной Империи, в абсурдном порыве преследующей и карающей безвинных лишь потому, что больше ничего не умеет. Это философский трактат о том, как мутирует человеческая натура при сосуществовании с невероятной жестокостью. Роман Кутзее натуралистичен — поражающе детализирован в сценах пыток. Читатель, отвечающий, что за всё время ему не захотелось ни разу отвести взгляд в сторону, не быть свидетелем свершающегося мучения, покривит душой. И это сроднит читателя и Судью. Оба — даже полагая себя высокоморальными цивилизованными существами — испытывают неизбежную тягу промолчать, вытеснить реальность из своего поля зрения.

Так герой Кутзее стоит над археологическими раскопками, мыслит, что, возможно, под его ногами кости предыдущего Судьи. За долгими вечерними часами, расшифровывая древние глиняные таблички, он поворачивает время вспять. История — главная концепция Империи — пленит своей простотой. Она обращает человека в прошлое, заостряя его взгляд на подвигах былого, но лишь для того, чтобы не смотреть в настоящее.

Придёт время, Судья и сам отправится в поход. Когда он покинет стены города, его встретит только пустая жестокосердная степь. А вы что ожидали увидеть? Варваров?