Вместе с KGallery наша команда подготовила большой обзор выставки «Последнее закрытое собрание. Коллекция Куниных» — проекта, который впервые целиком открывает публике одно из самых цельных и редких частных собраний русского искусства начала XX века. В рамках обзора мы сняли фильм о выставке, а также подготовили рецензию и две статьи о художниках, чьи работы составляют заметную часть коллекции.

В фильме куратор выставки Ксения Бендина, искусствовед Юлия Солонович и наследник коллекции Юрий Кунин рассказывают о выставке в KGallery и о самой коллекции — собрании исключительного уровня, сформированном в короткий и тревожный период между 1918 и 1922 годами Яковом Карповичем и Александрой Ивановной Куниными.

Фильм, как и сама выставка, выстроен как медленное движение по квартире коллекционера. Пространство раскрывается постепенно — комната за комнатой, работа за работой.

🎥 Фильм, а также рецензия на выставку редактора DN Полины Гуккиной уже доступны на нашем сайте → смотреть

#DN_online

Коллеги в ноябре: нужно придумать темы для новогодних рилсов

Поля: ни слова больше

Поля: праздничные фейерверки в декабре 1741 - январе 1742 года огонь тема!!1!1!1!1!

Официально мой самый нишевый рилс на сегодняшний день🪲 Думаю, по моей бешеной улыбке можно понять, что я чувствую к Елизавете Петровне и всей этой теме (все и сразу)

Словом, первое февраля тоже своего рода Новый год (или нет, но какая разница)
#doctrinaetsorrows

Чем ещё меня очень порадовала портретная мегавыставка Русского музея, что так это вниманием к живописным конклюзиям. Видимость этого жанра для меня важна потому, что занимаюсь я именно этими конклюзиями, но гравированными. Каждый раз, когда я говорю, что пишу магистерскую про тезисы, никто не понимает, о чем я, даже многие коллеги-искусствоведы. Тезисы или конклюзии — сложный (сложносоставной) тип аллегорического изображения с религиозным подтекстом и фрагментами текста в пространстве композиции. Если описывать это на словах, мало что понятно. Но если показать, например, Взятие Азова (фото 8 в посте выше) или Конклюзию с портретом царевны Натальи Алексеевны, сестры Петра I с портретами Петра I, царицы Екатерины Алексеевны, царевичей Алексея Петровича, Петра Петровича и Петра Алексеевича (фото 6, а на фото 7 виден огромный формат полотна в сравнении со мной), все гораздо понятнее
#магистерскиеsorrows

В продолжение моего отзыва на Естественную историю Селборна -- потрясающий пост про Дарвина, который дед того Дарвина-эволюциониста🪲

Когда Эразм Дарвин, дедушка более знаменитого Чарльза, взялся за перо в 1789 году (хороший год: пока во Франции штурмуют Бастилию, сносят феодальный строй, английский натуралист пишет послание о том, что природа функционирует по своим законам, не учитывающим сословные предрассудки), он затеял литературное предприятие столь же дерзкое, сколь и витиевато причудливое: превратить таксономию Карла Линнея в то, что можно благодушно назвать ботаническим романом, или менее благодушно — садоводческое посягательство на целомудрие под видом естественной науки. "The Loves of the Plants"/«Любови растений» остаются шедевром неудержимого честолюбия — поэмой, осмеливающейся сделать репродуктивные циклы страстоцветов (и не только) столь же волнующими, морально запутанными и откровенно похотливыми, а также скандально будоражащими для пуританских гостиных.

Гений Дарвина был обманчиво прост: если хочешь просветить благородное общество о механизмах растительного размножения, почему бы не облечь это в язык куртуазности? Вот тычинки и стали «красивыми юношами»/ "handsome swains", пестики превратились в «алеющих дев»/ "blushing virgins,", а всё растительное царство было мобилизовано в вычурный по-барочному театр желания. Поэт-натуралист представил 24 линнеевских класса растений в виде череды эротических сцен: браков, соблазнений, ухаживаний, любовных связей и даже случайных групповых утех среди обитателей сада. Едва ли можно вообразить более действенную педагогическую стратегию или более смехотворную по сегодняшним меркам.

Произведение оказалось одновременно революционным и возмутительным. Революционным, ибо доказало, что естественная наука не должна быть уделом одних лишь латиноговорящих академиков, скрывающихся в своих кабинетиках редкостей — она может быть популярной, доступной, даже волнующей. Возмутительным, ибо георгианское общество, несмотря на собственный немалый аппетит к скандалам, испытывало глубокий дискомфорт перед фактом, что сама природа функционирует согласно принципам необузданной сексуальности. Консервативные критики ухватились за поэму как за доказательство излишеств Просвещения; сатирики с удовольствием пародировали её наиболее напыщенные отрывки (там действительно есть чем поживиться). Можно сказать, произведение было одновременно восхвалено и осуждено — осуждено за то, что его восхваляли.

Однако намерение Дарвина было несравненно амбициознее, чем простая провокация и фраппирование. В самой ткани роскошных куплетов скрывалось глубокое убеждение, что постижение механизмов природы (в том числе и решительным образом телесных механизмов размножения) — это не падение в бесстыдство, а восхождение к надмирной мудрости. Облекая половое размножение растений в язык, резонирующий с человеческим опытом, Дарвин совершил нечто весьма искусное: он вынудил своих читателей осознать преемственность между человеческой страстью и природным процессом, между желанием и замыслом. Волнение смущения, которое испытываешь, читая, что орхидея обладает «двумя соперничающими любовниками», было именно замыслом автора. Природа не краснеет, почему же должны краснеть мы?

Тот факт, что произведение стало бестселлером — весьма возможно, первым подлинно популярным научным трудом в английской литературе — говорит о многом относительно аппетита образованной читающей публики к знанию, облачённому в форму развлекательного жанра. Доктор Дарвин понимал то, что забыли многие современные учёные, что изумление и жажда знания — мощнейшие педагогические инструменты. Человек запоминает намного лучше то, что вызывает улыбку или смущение, нежели то, что лишь поучает.

«Любови растений» (уверена, что профессиональные переводчики смогут менее коряво перевести) занимают странное место в истории литературы. Они слишком научно серьёзны, чтобы их отмести как любительскую прихоть, и вместе с тем чересчур цветисты и антропоморфны (кстати, интересно, что приём Овидия, превращающего людей в растения и деревья, полностью переворачивается Эразмусом), чтобы удовлетворить требования современной ботаники и, конечно, постгуманистической философии. Но быть может, в этом-то и заключается их вечное очарование. Они представляют момент, когда поэзия и наука ещё не были разделены на враждующие стороны, когда было возможно (и безусловно похвально) соединить точное наблюдение с романтическим размахом, строгую систематику с необузданной фантазией. Сегодня, в век специализации и благочиния, такая распущенность между дисциплинами кажется весьма архаичной и до смешного эклектичной.