Сразу вспомнился мой любимый гравированный портрет Ломоносова 1757 года - где он пишет оду Ея Императорскому Величеству (но как будто сочиняет кляузу на Миллера) и смотрит на ⚡️молнию⚡️ над морем (абсолютная slay queen). К слову, это более редкий первый вариант такой же гравюры по портрету Преннера, но с исправлениями Вортмана (там вместо грозы и моря избушка и ёлочка, намек на Усть-Рудицкую фабрику, полагаю)

Этьен Фессар (гравёр) по оригиналу Георга Каспара фон Преннера. Портрет М.В. Ломоносова, 1757 (?). Гравюра резцом. Государственный Эрмитаж

Для сравнения вариант Х.-А. Вортмана (на фронтисписе второго издания ломоносовского Собрания разных сочинений в стихах и прозе господина коллежского советника и профессора Михаила Ломоносова (Кн. 1. М., 1757). Под портретом помещены стихи предположительно пера Н. Н. Поповского:
Московской здѣсь Парнассъ изобразилъ витїю, Что чистой слогъ стиховъ и прозы ввелъ в Россiю. Что въ Римѣ Цицеронъ и что Виргилїй былъ, То онъ одинъ въ своемъ понятїи вместилъ, Открылъ натуры храмъ богатымъ словомъ Россовъ Пример ихъ остроты въ наукахъ Ломоносовъ.

Коллеги в DN online наконец выпустили проект, к которому я имела удовольствие быть немного причастной - и написала два текстика (рецензию на выставку и про работы Остроумовой-Лебедевой).
#doctrinaetsorrows (хотя в этом случае не такие уж и sorrows, выставка прехорошенькая!)

Вместе с KGallery наша команда подготовила большой обзор выставки «Последнее закрытое собрание. Коллекция Куниных» — проекта, который впервые целиком открывает публике одно из самых цельных и редких частных собраний русского искусства начала XX века. В рамках обзора мы сняли фильм о выставке, а также подготовили рецензию и две статьи о художниках, чьи работы составляют заметную часть коллекции.

В фильме куратор выставки Ксения Бендина, искусствовед Юлия Солонович и наследник коллекции Юрий Кунин рассказывают о выставке в KGallery и о самой коллекции — собрании исключительного уровня, сформированном в короткий и тревожный период между 1918 и 1922 годами Яковом Карповичем и Александрой Ивановной Куниными.

Фильм, как и сама выставка, выстроен как медленное движение по квартире коллекционера. Пространство раскрывается постепенно — комната за комнатой, работа за работой.

🎥 Фильм, а также рецензия на выставку редактора DN Полины Гуккиной уже доступны на нашем сайте → смотреть

#DN_online

Коллеги в ноябре: нужно придумать темы для новогодних рилсов

Поля: ни слова больше

Поля: праздничные фейерверки в декабре 1741 - январе 1742 года огонь тема!!1!1!1!1!

Официально мой самый нишевый рилс на сегодняшний день🪲 Думаю, по моей бешеной улыбке можно понять, что я чувствую к Елизавете Петровне и всей этой теме (все и сразу)

Словом, первое февраля тоже своего рода Новый год (или нет, но какая разница)
#doctrinaetsorrows

Чем ещё меня очень порадовала портретная мегавыставка Русского музея, что так это вниманием к живописным конклюзиям. Видимость этого жанра для меня важна потому, что занимаюсь я именно этими конклюзиями, но гравированными. Каждый раз, когда я говорю, что пишу магистерскую про тезисы, никто не понимает, о чем я, даже многие коллеги-искусствоведы. Тезисы или конклюзии — сложный (сложносоставной) тип аллегорического изображения с религиозным подтекстом и фрагментами текста в пространстве композиции. Если описывать это на словах, мало что понятно. Но если показать, например, Взятие Азова (фото 8 в посте выше) или Конклюзию с портретом царевны Натальи Алексеевны, сестры Петра I с портретами Петра I, царицы Екатерины Алексеевны, царевичей Алексея Петровича, Петра Петровича и Петра Алексеевича (фото 6, а на фото 7 виден огромный формат полотна в сравнении со мной), все гораздо понятнее
#магистерскиеsorrows

В продолжение моего отзыва на Естественную историю Селборна -- потрясающий пост про Дарвина, который дед того Дарвина-эволюциониста🪲

Когда Эразм Дарвин, дедушка более знаменитого Чарльза, взялся за перо в 1789 году (хороший год: пока во Франции штурмуют Бастилию, сносят феодальный строй, английский натуралист пишет послание о том, что природа функционирует по своим законам, не учитывающим сословные предрассудки), он затеял литературное предприятие столь же дерзкое, сколь и витиевато причудливое: превратить таксономию Карла Линнея в то, что можно благодушно назвать ботаническим романом, или менее благодушно — садоводческое посягательство на целомудрие под видом естественной науки. "The Loves of the Plants"/«Любови растений» остаются шедевром неудержимого честолюбия — поэмой, осмеливающейся сделать репродуктивные циклы страстоцветов (и не только) столь же волнующими, морально запутанными и откровенно похотливыми, а также скандально будоражащими для пуританских гостиных.

Гений Дарвина был обманчиво прост: если хочешь просветить благородное общество о механизмах растительного размножения, почему бы не облечь это в язык куртуазности? Вот тычинки и стали «красивыми юношами»/ "handsome swains", пестики превратились в «алеющих дев»/ "blushing virgins,", а всё растительное царство было мобилизовано в вычурный по-барочному театр желания. Поэт-натуралист представил 24 линнеевских класса растений в виде череды эротических сцен: браков, соблазнений, ухаживаний, любовных связей и даже случайных групповых утех среди обитателей сада. Едва ли можно вообразить более действенную педагогическую стратегию или более смехотворную по сегодняшним меркам.

Произведение оказалось одновременно революционным и возмутительным. Революционным, ибо доказало, что естественная наука не должна быть уделом одних лишь латиноговорящих академиков, скрывающихся в своих кабинетиках редкостей — она может быть популярной, доступной, даже волнующей. Возмутительным, ибо георгианское общество, несмотря на собственный немалый аппетит к скандалам, испытывало глубокий дискомфорт перед фактом, что сама природа функционирует согласно принципам необузданной сексуальности. Консервативные критики ухватились за поэму как за доказательство излишеств Просвещения; сатирики с удовольствием пародировали её наиболее напыщенные отрывки (там действительно есть чем поживиться). Можно сказать, произведение было одновременно восхвалено и осуждено — осуждено за то, что его восхваляли.

Однако намерение Дарвина было несравненно амбициознее, чем простая провокация и фраппирование. В самой ткани роскошных куплетов скрывалось глубокое убеждение, что постижение механизмов природы (в том числе и решительным образом телесных механизмов размножения) — это не падение в бесстыдство, а восхождение к надмирной мудрости. Облекая половое размножение растений в язык, резонирующий с человеческим опытом, Дарвин совершил нечто весьма искусное: он вынудил своих читателей осознать преемственность между человеческой страстью и природным процессом, между желанием и замыслом. Волнение смущения, которое испытываешь, читая, что орхидея обладает «двумя соперничающими любовниками», было именно замыслом автора. Природа не краснеет, почему же должны краснеть мы?

Тот факт, что произведение стало бестселлером — весьма возможно, первым подлинно популярным научным трудом в английской литературе — говорит о многом относительно аппетита образованной читающей публики к знанию, облачённому в форму развлекательного жанра. Доктор Дарвин понимал то, что забыли многие современные учёные, что изумление и жажда знания — мощнейшие педагогические инструменты. Человек запоминает намного лучше то, что вызывает улыбку или смущение, нежели то, что лишь поучает.