Продолжение :)

Недавно появилась новость о том, что советский режиссёр и художник Юрий Норштейн планирует завещать свои работы японскому музею Ghibli в Токио.

Во время посещения музея в экспозиции я несколько раз увидел портреты самого Ёжика и совы, но значения этому не придал, так как пребывал в эйфории :)

Но сейчас, в свете последних новостей, я решил почитать и разобраться, чего это Норштейн так решил? Но все оказалось не так просто:

Миядзаки очень давно и высоко ценит Норштейна, неоднократно называл его великим художником и относил «Ёжика в тумане» к своим любимым анимационным фильмам, а в 2005 году он назвал Норштейна одним из величайших поэтов анимации.

Особенно важно отметить, что для Миядзаки в работах Норштейна важно то, как анимация создает не столько сюжет, сколько особое состояние. В «Ёжике» туман превращает знакомый лес в загадочный, почти сновидческий мир, где привычная логика перестает работать. И именно этот способ повествования через атмосферу, детали и ощущение неизвестного очень близок и самому Миядзаки — ведь он сам постоянно использует этот прием, где мир не обязан быть до конца объяснен зрителю. Вспомним тех же «Унесённых призраками», «Мой сосед Тоторо», «Принцессу Мононоке» и последнюю работу «Мальчик и птица»: в них постоянно возникает ощущение, что за пределами того, что видит герой, существует еще огромный неизвестный мир.

Также Норштейн для Миядзаки важен как художник, который показал, что анимация может работать почти как настоящее кино и живопись одновременно.

Интересно, что Норштейн и Миядзаки общались лично: в 2005 году состоялся их публичный разговор на российском ТВ, а Норштейн неоднократно бывал в Японии. В одном из интервью он рассказывал, что бывал там около 17 раз и много лет ездил читать лекции, а в 2003–2004 годах музей Ghibli устраивал отдельную выставку Норштейна. Там показывали его работы и фильмы, в том числе «Ёжика в тумане» и «Сказку сказок».

А в 2019 году в интервью он сказал:

Японскую мультипликацию надо дифференцировать, в ней много чепухи в расчёте на мезозойский уровень детей и юношества. Такой вот индустриальной чепухи, которую я смотреть, конечно, не могу. Миядзаки — человек культуры и человек жизни. Лет 5–6 назад было его интервью, и он с горечью заметил: “Что за дети? По деревьям лазать не умеют, костёр они развести не могут”. Он говорит о связи с природой. Поэтому у него и фильмы другие, они резко отличаются от индустриальных. Хотя он занимается индустриальной мультипликацией, но при этом у него огромный культурный опыт, и этот опыт входит в фильм. И потому он, конечно, отдельно. А много ли вы назовёте этих от индустрии японских режиссёров, имена которых звучали бы так мощно?

И вот теперь Норштейн хочет, чтобы материалы его мастерской после его смерти оказались именно в музее Ghibli. Причем сам он объясняет это не только отношением к Миядзаки, но и своим восхищением отношением японцев к культуре, труду и сохранению созданного.

Лично я не знаю, согласятся ли Ghibli интегрировать наследие Норштейна в свой музей (он крошечный и буквально забит материалами и артефактами), но лично мне хотелось бы, чтобы наследие Норштейна действительно хранилось с таким же трепетом и уважением, как это реализовано в Ghibli. А где это будет территориально, совершенно не важно.

Елизавета II в непривычно-черном во время визита в Ватикан 17 октября 1980 года.