Я любила детской любовью.
Делала гадости.
Теперь пора есть батончики
Вечной радости

Борьба религий, борьба —
Исток.
Как смелость линий, схлестнувших ток.
В одно мгновенье из
плутовства черных и белых пришла листва.
Спустился воздух, воды песок, осадок — остров,
и мы: на нем.

Богатство линий, богатство грез,
Из серых лилий родился пёс.
И стал тем самым зеленым всем —
Успокоение и всерьез.

Отгоревать войну. Отстранить
Беды.
Теперь все хорошо
будет каждую среду.
Может март, или декабрь
Покажет нам как было надо.
Всем.

Я была бережлива к вещам, к людям
Часто обиду копила,
Пока чашка осени дня, не разбилась о сердца причину.

Колесом заводным выкатил —
Плутчик
Серые дымные дряни, а из них разродиться всерьез
Вновь смогли остальные детали:
И цвет неба синего бархата,
Вечер сумерек вдоль Арбата.
Ну а то что было потом, происходит, и я — рада.

22.04

Свобода — свобода,
Ей мало — нам много.
Усталость всех дней проходит.

И будет не поздно что-то найти.
Нужно куда-то идти.
И устаем мы всех узнавать.
Пора всего лишь поспать)

134

Я не хочу знать как все будет.
Я не хочу знать как все было.
Исчезла память понемногу
И тупо на себя забила.

Стелить о чем-то не сумею.
Слагать легенды нету смысла.
Оставить все я не сумею,
Увидела, но слишком быстро.

Принять на веру просто,
Постичь порою — сложно.
Весь мир — открытый космос.
Я знаю: всем все можно

Вера изувера, больничный лист,
склеро.
По памяти топчутся беретики-пистолетики,
Замкнуло по самые еретики.
У тех человечков, что прыгают вечно, идут по швам их жилетики.

Бормочет седая, гогочет хмельная,
Ни капли не употребив,
Читая молитвы в том рьяном избытке
А может псалмы Кузнецова Димки?

Ай!)

Мы все изживаем себя
Кофеём, сигареткой, помадой
Те губы красим стремглав,
Что должны говорить лишь правду.

Она покидает порой, тех кто
Верить устал или запил,
Вискаря бокальчик ко сну
В меню личное добавил.

Осуждения нет, понимания тоже,
Лишь вопросы мою нынче душу гложут:
Когда, почему, зачем и о чем
Был тот летний день или ночь —

Вот я о чем.

Мне легко отлететь в любую эпоху,
И неважно насколько я буду слоупоком.
Я стираю границы дымкой влажной руки:
Прикоснусь либо к скрипке, либо к
Проводу ши.

Мимикрирую в Баха, или Дельфина,
Разброс времени тут не есть только смысл —
Он скорее струя той чистой воды,
Что относит меня к берегам моей Волны.

Бах это музыка боли, страданья звучание,
Моцарт светлее, в лоферах своих румяненьких.
Дружочек наш Вольфганг в тоске не оставит,
Ножкой смахнет с глаз все печали.
Сразу.

Ну или почти сразу)

Намыленное тело, намоленное место,
Намоченное тестом —
Бешбармак.

О вкусах я не спорю,
Схожу во храм соседний
И тихо 5 минуток натощак.

И будут мысли плавать
В спокойном своем темпе,
Они чисты как тело тут и там.

Я буду знать наверно,
Что есть закон небесный,
И он пошлет мне радости
Простой.

С кем-то душа кончается,
С кем-то она питается
Соками самых тех вод,
Что были источником времени,
Сил волевых, господ.

Неукротимая, рьяная,
Сердцу она близка.
Не исписать слов лишних тут
В ожидании чего-то конца.

Народ во Христе, народ во грехе
Уснул.

Проснулся лишь на войне,
Где камень пыткой
стреляет в лоб,
Где ноги летают, биенье бешеных стоп.

Отвага и слабоумие двигают человека
Порой.
Никогда сразу не знаешь: кто сыт, кто тупорыл,
Ой.

Все люди как люди, война как война,
Все мысли на блюде подам вникуда.

Пластмассовый мир победил,
Правда?
А как же рука человек-автомата,
Что гладью воды может лечь на весло
Плеча вечной дружбы —
И все хорошо
Не было — так будет.

Уверуй в себя,
страх не есть все желанья,
Почувствуй сначала всю боль осознанья,
Затем ты отстроишь себе ту прошивку,
Что даст по башке автомата дубинкой.
И встанет все на свои места:
Жизнь идет — и ты в ней всегда.

Как меня все объедают опекой,
Нет спокойствия в их душе.
Мой контейнер переполнен адом.
Чужим.
Он из меня исходит жутко: желтым свечением, гудроном сквозь плечи,
Нету сил у меня, дорогие,
Толкать сейчас более длинные речи.
Дайте покоя и тишины.