В нашем прекрасном новом мире уже давно нет этого щемящего чувства эмиграции. В революцию и в советское время из России уезжали именно «навсегда».
А сейчас уезжают как бы понарошку. Одна нога там, другая здесь. И чтоб всегда можно вернуться в обе стороны.
Мои русские знакомые, живущие в Европе, иногда приезжают в Россию к родственникам и ведут себя там почти как туристы.
Потом возвращаются в свои Лиссабоны и Мадриды и рассказывают, как хорошо и вежливо обслуживают в кафе на Родине и как трогательно-приятно ощущать себя барином.
А вот в кафе в Милане официант так высокомерно посмотрит на его сытое вальяжное славянское лицо и футболку Philipp Plein (дорогущими стразами мерцающую) и так долго будет нести еду (как бы делая одолжение), что снова захочется в Москву - к родному чувству: «Чего изволите, начальник?».

Я /в прошлом/ любитель нежно пообсирать как российскую, так и западную жизнь (особенно западную, кстати), сейчас всегда говорю, что живем мы на самом деле в своей голове, а не где-то там или тут.
И теперь я люблю хвалить обе эти модификации реальности: западную - в основном за терпение к чужим слабостям и уважение личности, а российскую - за строгость к себе в сочетании со смекалистой выживаемостью.

Я не хочу быть барином, но по-прежнему хитрю, нарушаю и подлезаю под ленточки - как нормальный постсоветский человек.

Для Европы я все же чужак, но мне приятно это чувство автоматического и спокойного уважения к себе. Когда они уважают и сами себя, и сами тебя. Ну, если ты не выё.
Например, в Барселоне, приди в ресторан в пижаме, и к тебе могут отнестись даже с большей симпатией, чем если ты обмотан ДольчеГаббаной - и это классно.
Зато в России я люблю, что после душевного разговора (и часто безо всяких там взяток) тебе помогут, откроют закрытое и выдадут забытое - поступив, в общем-то, против правил, зато, как говорится, «по совести». Где-нибудь в Дании такое не прокатит: на минуту опоздал, закрыто, до свидания.

А ещё в России так много красивых лиц: красивых, умных, одухотворенных.
В общем, что я живу в обоих дворах.
И моя трава всегда зеленее.

Иногда кажется, ты во сне или уже умер.
Когда как будто всё есть, но ты видишь это словно со стороны, потому что отсутствует что-то очень важное.
Так было со мной в ковид, когда пропали абсолютно все запахи и вкусы, а я этот мир познаю во многом через них. И создавалось впечатление, что мир ненастоящий. Что все вокруг мне привиделось.
Подобное ощущение я испытала на одной из закрытых площадей в Венеции. Но только со звуками. Там были люди и голуби. И даже колонка с музыкой в каком-то ресторане.
То есть звуки, вроде бы, были. Но какие-то совсем другие. Потому что мозг мне дал сигнал: если ты на людной площади, значит, тут где-то должны быть машины. Которые привозят и увозят людей и грузы. Хотя бы вдалеке должны слышны быть звуки мотора, тормозов, шуршание шин по асфальту. Ну или хотя бы лёгкий лязг трамвайных путей где-то через пару кварталов.
Но нет. Ничего этого не было. Было глухо и странно. Словно машины ещё не изобрели.

До пандемии в Венеции было людей больше, чем рыб. А сейчас наоборот.
Много рыб в прозрачной чистой воде каналов. А катеров с моторами, которые своим звуком могли бы слегка напоминать автомобили, почти нет - опять же, потому что туристов стало сильно меньше, и, синхронно с этим, меньше стало и водных такси, и катеров с доставкой грузов.
Злые голодные гондольеры в полосатых футболках курят электронные сигареты и вспоминают былые сто евро с туриста за сорок минут гребли. Раньше к гондольерам была очередь, а сейчас очередь из гондольеров выстраивается к тебе - они предлагают поездку по сниженным ценам, ты улыбаешься, вежливо отворачиваешься, они быстро сплёвывают, теряют к тебе интерес, орут друг другу шутки через мост. Говорят не на итальянском, а на своем странном сленге - так, чтоб никому было ничего не понятно, на всякий случай.
Известно, чтобы водить гондолу, надо быть венецианцем. Но манеры и язык этих ребят сильно напоминает мне питерских гопников-гитаристов (эй, прохожий, проходи, эх, пока не получил).

Зато в Венеции почти нет преступности. Максимум - немножко обсчитают в ресторане. Но так галантно и чисто по-итальянски, что захочется прийти снова и переплатить. Ведь еда - это их art.
Еда там по-прежнему, прекрасна. И в мелких забегаловках, и в знаменитом ресторане - делают идеальную пасту аль денте - это у них в крови. Добавляют туда креветок из Адриатического моря, сливочное масло и трюфель - и получаются волшебные макароны по-венециански со вкусом поцелуя Казановы. Тьфу, шутка. Со вкусом богатого моря. Когда золотая рыбка дала все, что просил. А твоей внутренней бабке всё мало. Дай ещё.
Но нет. Уже полночь, ноги устали, все медленно закрывается. И твои глаза тоже. Пора сполоснуть кроссовки в Гранд Канале и обзавестись смыслом жизни.

Привет тебе, мой Третий Рим, твой одинокий пилигрим вернулся в город детства в поисках огня (с)
Огни Москвы такие яркие, что когда я смотрю в иллюминатор, они ослепляют меня уже за полчаса до посадки в Шереметьево.
Ни одну европейскую столицу не освещают так щедро, как Москву.
На западе электричество экономят, и это грустно - особенно длинными осенними черными вечерами, когда идешь по урбанистическому лесу из домов где-нибудь в центре Мадрида - солнце уже выключили, а подсветку не включили. И только редкие фонари своим тусклым светом спасают тебя от падения (как физического, так и морального).

Пока все бегали и размахивали руками, когда помер фейсбук и вотсап, я радовалась тому, как хорошо во время сухого закона быть непьющим. Примерно год назад я удалила с телефона фейсбук, инсту и вотсап, и с тех пор живу долго и счастливо.

Дело в том, что меня ещё со времён совдепа бесит идея подслушиваний, а имея эти приложения на телефоне, я как бы давала право алгоритмам цукербяки подсовывать мне рекламу на основе подслушанных обрывков разговоров. Казалось бы, ничего личного, только бизнес. Но неприятно.

Я в настройках параноидально отключила этим приложениям доступ к галерее и микрофону, но на меня по-прежнему продолжала выпрыгивать реклама какой-нибудь веганской еды аккурат после моего разговора с подругой о том, как вредно быть в долгосрочной перспективе модным веганом.
Или реклама утягивающего белья и интервального голодания - это после моих громких сетований на то, какой толстый живот у моего кролика Момо.

Не говоря уже о том, стоило мне только сфотографировать какие-нибудь кроссовки, как на меня обрушивались тонны рекламы похожих кроссовок.

Добавим ко всему этому вред для глаз и мозга от этой screen - зависимости и вечного невроза от push-up уведомлений (может, что-то важное? а, нет, просто холли миолле лайкнул фото).
А как вам весь этот переизбыток чужого визуала (отфильтрованных картинок ненастоящей жизни), комментарии каких-то похожих на роботов хейтеров (только и успевай их удалять).

И постоянный эффект fomo - словно пропускаешь что-то важное, если не схватишь телефон и не проверишь все по десятому разу.

Наша жизнь - это то, что мы позволяем загружать в свою голову. Моя новая цифровая гигиена сделала мою жизнь больше похожей на мою и больше похожей на жизнь.

Два часа screen time в день - туда влезло и дописывание рассказов в «заметках», и быстрая проверка почты, и, конечно же, фотографирование кроссовок.
И немного телеграма. Где за мной следит только один человек. И вы его знаете. Это я сама. Как говорится, следи за собой, будь осторожен.

Когда мы были маленькими, у нас тоже был Нетфликс. Это когда мама на ночь читала эстонскую книгу приключений.
Книга называлась «Муфта, Полботинка и Моховая борода».
Сначала можно подумать, что в названии перечислены предметы обихода сумасшедшего путешественника.
Но нет. Это три друга.

Моховая борода - дедок, размером с гриб. В его бороде растут ягоды, видимо, для экологического баланса (за который он активно топит), а по натуре он неформальный лидер. Для закаливания тела и духа он спит только на улице, а иногда даже в лесу на снегу (так обрастает бородой, что она служит ему тёплой постелью).

Муфта - это тоже микрочеловек, одетый в муфту с головы до пят. До встречи с друзьями он увлекался письмами самому себе. Добр и простоват. Водит автофургон.

Полботинка - мой самый любимый из этих маленьких персонажей. Он как бы бывший аристократ, ставший хиппи-пацифистом и скептиком.

И однажды все трое встретились у фургона с мороженым. На этом их прежняя жизнь закончилась, потому что настало время ох*ительных историй.
Друзья стали путешествовать вместе и влипать в неожиданные приключения.

И каждый вечер мы с нетерпением ждём новой серии, но мама читает только десять страниц. Иногда, конечно, получается уговорить её почитать чуть больше, и мы ложимся спать чуть позже, а утром чувствуем себя невыспавшимися.
Потом мы приходим в школу и узнаём, что кому-то из нашего класса тоже читают эту книгу, но они ещё только на первых главах.
А вот Серёжа из второго «Б» уже почти дочитал. И мы обходим его стороной, потому что не хотим спойлеров.

Мы шутим про Муфту и рисуем на партах Моховую Бороду.

Однажды холодным осенним утром проснулась я в больничной палате отделения челюстно-лицевой хирургии.
Помнится, делали мне прокол гайморовой пазухи, заодно удаляли какой-то зуб.
Операция была срочной и болезненной, я кричала и била врачей ногой, поэтому под конец мне добавили наркоза, чтобы было интереснее очнуться под утро с вопросом «где я и кто».
Палата была трёхместная. Моя кровать посередине. На двух других - по бабке. У одной была перебинтована правая часть лица, у дрогой - синхронно левая.
Сначала я подумала, что у меня галлюцинации - слишком похожими друг на друга были эти бабки в предрассветной темноте.
Вдруг в шесть утра с грохотом распахнулась дверь, сам собой включился яркий противный свет, и в палату влетели два юных медбрата. По энергичности движений сразу было заметно, что шесть утра для них - это не сонное начало дня, а бодрый конец рабочей ночи. Они громко шутили между собой, передавая градусники. Я резко вскочила, сев на кровати, поэтому кровь хлынула через нос и быстро залила лифчик, который служил мне в тот день пижамой.
Один из медбратьев заметил меня и застыл, держа градусник на манер указки.
Другой медбрат подал мне бинт, от которого я отмотала кусок, чтобы вытереть кровь, и наивно спросила:
-А когда меня выпишут?
-Когда надо, тогда и выпишут! - с заученной строгостью ответил тот, который подал бинт.
От этого ответа веяло предначертанностью на манер шансон-песни из маршрутки:
Не надо слёз, не надо грусти.
Наступит день, и нас отпустят.
Потом с медбратьями заговорили бабки. Говорили они одновременно, у обеих был отёк челюсти, поэтому слов было не разобрать. Зато я убедилась в том, что в каком-нибудь фильме они могли бы сыграть сестёр-близняшек. Может быть, в хорроре.
Тот медбрат, что посмелее, помнится, перебил их словами: «все вопросы - к врачу, а мы тут температуру измеряем».
Двухметровый флегматичный хирург зашёл днём. Он вынул из моего носа какую-то трубку, а с бабок снял повязки.
Их лица были разными, но неуловимо похожими. От хирурга пахло полураспадом алкоголя (возможно, казенным спиртом он протирал не только больных).
Бабки были примерно одного возраста и, как говорится, из одной социальной ниши - одна всю жизнь проработала кондуктором в трамвае, а другая - продавцом в мясном отделе. Обе, как выяснилось, не закончили даже школу, но с удовольствием говорили афоризмами, которые мне легко запомнились:
-Алевтина! Храп твой хуже трактора! Я почти не спала! - возмущалась одна.
-Кого е*ет чужое горе! - отвечала вторая.
-В тебе сидит чёрт!
-А в тебя, поди, даже чёрт не наведывался!
Иногда они мирились и делились профессиональными секретами: как распознать безбилетника или плохую мясную вырезку. На этом месте я, помнится, включилась и сказала, что станция метро «Московские ворота», судя по цвету мрамора, сделана из хорошей мясной вырезки. Тогда они обе согласились с тем, что «молодежь потеряна» и сочувственно посмотрели на мой коричневый от крови лифчик.
Но в основном они находились в состоянии словесного мордобоя. Обо мне иногда вспоминали: «Эй, студентка, закрой форточку». А ещё я нужна была им как подтверждающий статист. Например, после очередной дискуссии, одна отворачивалась к стенке, а другая драматично вздыхала и крутила у виска, показывая в её сторону. Потом та, что смотрела в стену, через какое-то время тоже обращалась ко мне, показывая в сторону второй бабки и тоже крутила у виска. В общем, обе они были уверены в сумасшествии друг друга.
И были похожи, но не согласились бы признать это.
Через годы, через расстояния я вижу эту историю как квинтэссенцию нашей действительности.
Две бабки - как два дискурса, воюющих друг с другом - разных и одновременно зеркальных. В зеркале ведь там, где лево - право. И наоборот. Но от этого не меняется сам факт отображения того же самого.
Врач - как чуть отстраненный вершитель, который заведомо знает, как надо, и использует ресурс на свой манер.
Медбратья как исполнители предписаний - без чувства лишней ответственности.
И ответ на наше вечное «когда всё это кончится?» будет такой:
-Когда надо, тогда и выпишут.

Ура! Наконец-то холодает!

Вспоминаю и удивляюсь: неужели так много лет прошло? Как это возможно? Всё помню, как вчера: Петербург, Большая Конюшенная.
Холод, темнотища, ветер в лицо, грязные листья под ногами, а в воздухе какая-то невысказанная боль - ведь все живут в обществе, где жаловаться стыдно, и ты должен быть спокойным и упрямым, чтоб «порой от жизни получать радости скупые телеграммы».

Телеграммы будут скупыми, потому что большего ты не заслужил. Иди навстречу ветру, будь сильным и смелым, преодолевай себя. Молодец. То есть нет. Всё равно не молодец.

Но вдруг мир останавливается.
Ты оглядываешься и улавливаешь эту щемящую предрешённость.
И растворяешься в ней.

Я написала то осеннее стихотворение, чтобы через девять лет Анна сделала из него песню. Только я тогда не знала об этом.