Только сейчас посмотрел второго Джокера. Он же офигенный, почему его хейтят?

Сегодня на заправке женщина выиграла в лотерею. Я стоял за ней в очереди. Обесцвеченная куртка, седеющие мокрые кудри. Старость и бедность, выпирающие в плечах. Девочка перед ней взяла себе жвачку, встала на скейтборд и покатила к выходу. Женщина подошла к кассе и тихо, оглядываясь по сторонам, попросила лотерейный билет. Instant-win. Такие стираешь монеткой и сразу видишь, повезло или нет. Она протянула билет кассирше, и из колонок электронный голос сказал:

Вы победили
Вы победили
Вы победили

Я думал, сейчас все захлопают, из кассы посыпятся деньги, взорвутся хлопушки. Я думал, что случилось что-то особенное, редкое. Женщина оглянулась, она улыбалась, взгляд падал неловко на пол. Кассирша с усталой приветливостью что-то ей сказала, и она ей что-то ответила. Они отошли к соседней кассе. Меня обслужил другой кассир, и пока я ждал свою пачку сигарет, женщина ждала свой выигрыш. И вот его положили на прилавок. Яркий, блестящий – она выиграла бесплатный лотерейный билет.

Хочу рассказать про одну практику в отношениях между писателем и условно заказчиком художественного текста. Сразу дисклеймер: это редкий случай, подавляющее большинство издателей и журналов, с которыми я работал, так не делают. Тем не менее, один такой случай у меня был, и я никак не могу отделаться от чувства, что мной воспользовались.

Назвать заказчика я, скорее всего, не могу (у меня договор не при себе, но, скорее всего, там есть пункт про конфиденциальность информации), но это и не так важно – этой же практикой явно пользуются и другие заказчики. Поэтому важнее, чтобы сама эта практика перестала существовать.

В книжном мире для писателя есть одно абсолютное зло – отчуждение авторских прав. Кто-то заказывает у тебя рассказ, ты его пишешь, потом его забирают, тебе платят деньги, и больше ты ничего с этим текстом сделать не можешь. Никогда. Например, захочу я однажды выпустить сборник всех своих рассказов, и один текст я уже туда добавить не смогу.

Причем договор часто подписываешь прямо перед публикацией и тогда же узнаешь о его условиях. По сути тебя просто ставят перед фактом, и ты оказываешься в положении, либо подписать, чтобы текст вышел и избежать конфликта, либо начать качать права и испортить со всеми отношения.

С позиции заказчика это, наверное, кажется обоснованным, мол, текст ведь написан на заказ. Как копирайтер, я понимаю эту логику, и в контексте коммерческих текстов никаких претензий к меня нет. Подобные тексты основаны на куче материалов компании: на статьях, продуктовых текстах, брендбуке, интервью с внутренними экспертами компании и тд. ТЗ мало кто пишет хороший, но тем не менее, там почти всегда есть и целевая аудитория, и черновая структура, и дополнительные материалы, и много всего другого, на основе чего ты, собственно, пишешь. Там очень мало автора и больше самой компании.

А в случае с рассказами, заказ – это обычно просто общая тема. Например, «Море». И вот тебя просят написать что-то о море. Ты ходишь месяц с этой темой в голове, вспоминаешь, что у тебя было на море, и ищешь в себе что-то, из чего может вырасти текст. Для меня это всегда что-то очень личное, даже если рассказ полностью выдуман. Ты оголяешь какой-то кусочек своей жизни, своих переживаний. Что-то, что люди обычно держат при себе, из чего они сами сделаны.

И вот эту личную историю у тебя выкупают за смешные деньги (прям вот, если повезёт, хватит на пару раз в ресторан сходить). И текст висит на трудно находимой странице какого-нибудь сайта или лежит в какой-нибудь книжке тиражом в пару тысяч, и там же он навсегда и останется. Разве что, если заказчик предприимчивый, то он будет искать новые и новые способы на нем заработать, но ты с этого уже ничего не получишь.

И я считаю, что это абсолютно несправедливая, нечестная и просто подлая практика. Тут даже не столько в деньгах вопрос, сколько в праве на созданное тобой. Только я, как автор, могу иметь пожизненное право на свой собственный опыт и чувства, и то, как я осмыслил их с помощью слов. Я могу передать это право заказчику на 3-5 лет, могу потом, если нужно, подписать новый договор ещё на столько же, но отдать раз и навсегда – нет, это эксплуатация.

Я готов писать и пишу рассказы за бесплатно, без договора, если мне самому интересна тема или просто есть что-то, что я хочу написать. Разумеется, я готов писать платно, если права на текст остаются у меня, или я передаю их заказчику на какой-то срок. Но писать по договору с отчуждением прав я больше не буду. Писать в стол гораздо привлекательнее.

Ох, именно благодаря подписке No Kidding Press я открыл для себя Дениса Джонсона и Джоан Дидион. Книги из подписки приходили раз а несколько месяцев в кофейню Le Moniteur в Питере, и мой выходной день состоял из того, что я шел к ним на Ваську, брал кофе и крем брюле, садился в дико удобное кресло (и потом даже специально отыскал похожее для дома), снимал пленку и читал, и курил, и читал, и писал. И вот теперь они закрываются, и на месте всего этого будет пустота. Спасибо большое за все, что вы делали. Надеюсь, что все же это не навсегда

В подборке «Правил жизни» поделился книгой, которая впечатлила меня больше всего в этом году. Кандидатов у меня было два. Благо дилеммы не случилось: про «Кадавров» Алексея Поляринова и так половина рассказала, так что я написал про «Мясорубку» Алексея Алёхина.

https://www.pravilamag.ru/letters/738541-50-glavnyh-knig-2024-goda-po-mneniyu-pisatelei/

Спасибо Максиму Мамлыге за приглашение!

Из переписки Чака Хэда с Денисом Джонсоном о первом романе Джонсона “Ангелы”:

I particularly liked the parts of it pertaining to the trial. Having been there myself, I can assure you that you have it down from a defendant’s point of view — the more or less casual interest and the urge to just jump up and say: “Yeah, I did it. And I’m not sorry for it either. Can’t you fools on the jury see that it’s all just a fucking game? So fuck you jury. Fuck you judge. Fuck you prosecutor.”

Чак Хэд — ветеран Вьетнама, заключенный, который ходил на писательские мастер-классы Джонсона в аризонской тюрьме. Из того, что я смог найти, его посадили за сбыт марихуаны. Он же помогал Джонсону с фактурой для романа, а именно поделился личным опытом, который пригодился в создании главного персонажа Билла Хьюстона.

В целом, Чаку явно понравился роман, но наверное, ни один писатель не хотел бы получить отзыв, который начинается так:

Though you haven’t asked me for my opinion, I do have a few comments which you can have for free.

Еще из интересного, Джонсон на тех мастер-классах в тюрьме говорил про то, что писатели и поэты конструируют свою идентичность из личного опыта других людей, опыта, который самим им не принадлежит. Чак упомянул это в другом своем письме — интересно, понимал ли он сам, что и к их отношениям это, скорее всего, тоже относится. Думаю, да.

А в той же тюрьме работал поэт Роберт Смит, и они тоже много переписывались с Джонсоном, и Смит помог с фактурой по процедуре смертной казни. В ней ему виделась одна огромная несправедливость. В Аризоне убивают газом, и чтобы этот газ не навредил тюремным охранникам, которые после убирают тело, заключенных перед казнью коротко бреют и раздевают до трусов. В самом помещении отопления нет. И в вот приговоренные собирают в себе всю силу воли, чтобы держаться достойно, но им холодно, и они начинают дрожать — а свидетели принимают это за что-то другое.

Недавно вернулся из Техаса, куда ездил изучать архивы Джонсона. Перебрал кучу всего, черновики, разные версии рукописей, переписки (по большей части односторонние, что очень жаль, хотя были бы у меня письма Джонсона, я бы тоже фиг кому их отдал), фотографии, блокноты, материалы для ресерча, даже договора с журналами и личные документы.

Главное, что я хотел узнать: как у него получались такие крутые тексты? Где-то полнедели спустя, сидя с горой бумаг на столе, я подумал: опа, я все понял. Теория, в которой все сходится, и откуда он брал темы и как перерабатывал все это в художественный текст. Офигенное чувство. I got it.

Взял следующую коробку с другими материалами, и теория рассыпалась.

Как получаются тексты — слишком сложный вопрос. Вряд ли бы на него ответил сам Джонсон. Поэтому я хватался за все, что можно, особенно за чисто технические моменты: буквально как он из белого листа в итоге получал законченный рассказ, роман и пр. Спойлер: это как раз самое неважное, но я, наверное, напишу об этом когда-нибудь потом.

В целом, это все очевидные вещи. Нужен аутлайн, нужен ресерч, нужна железобетонная причинно-следственная связь, и каждое предложение, каждое слово надо проверять на внутреннем булшитометре. Все должно стоять на своих местах и работать.

Из полезного и, возможно, не совсем стандартного — Джонсон начинал с заметок, которые складывал в папку, и только когда папка становилась достаточно плотной, садился собирать все это вместе и писать сам текст.

Мне кажется, это идеальный подход для лентяев типа меня, которые ждут, пока история сама органично сложится в голове вместо того, чтобы пытаться вдохнуть жизнь в Франкенштейна с помощью всяких приемов и формул.

Единственный минус — на финальный текст уходят годы. У Джонсона на короткие романы и новеллы уходило лет восемь, а на большие двенадцать.

Мне еще надо переварить все, что я там наизучал и надумал, но уже сейчас могу сказать, что эта поездка очень мне помогла. Писал сейчас новый рассказ и повторял про себя один комментарий, который Джонсон оставил сам себе, допиливая черновик:

Jazz it. Rock it. Loose it.

Йеп. Именно так.

Ну и лучшая фотка Джонсона по версии меня

Вау, жуткое описание. Из «Dancing Bear» Джеймса Крамли.

When I got the bandit out of the slippery mess to a fairly clean part of the floor, I slid off the ski mask, and a long string of bubbly froth looped out of his mouth. He was just a kid, maybe twenty, with the dark coppery skin and flat round face of a Benniwah. When I cut off his shirt and jacket, I saw that he had the small delicate chest of a malnourished child. The round had taken him just below the right collarbone. Because the bullet must have been wobbling after passing through the plate glass, it caused an unusually large entrance wound, and the exit wound through his shoulder blade was as large as the bottom of a beer can. The round must have clipped the top of his lung, too, because both wounds were sucking air.

Мой перевод:

Перетащив бандита из скользкого месива на относительно чистый участок пола, я стянул с него лыжную маску, и изо рта петлей вытянулась длинная нить пузырящейся пены. Он оказался совсем пацаном, лет двадцати, с темной медной кожей и плоским круглым лицом, типичным для индейцев Беннива. Я разрезал его рубашку и куртку и увидел узкую, худощавую грудь, как у недокормленного ребенка. Пуля попала чуть ниже правой ключицы. Судя по всему, после прохождения сквозь листовое стекло она закрутилась, поэтому входное отверстие оказалось необычно большим, а выходное в области лопатки — размером с дно пивной банки. Скорее всего, пуля задела верхушку легкого, потому что обе раны судорожно сосали воздух.

У Джонсона, по его собственным словам, было три писательских принципа (или правила). Возможно, сформулированы они немного пафосно, но пафос в письме Джонсона всегда искренний и оттого, как по мне, органичный.

1. Пиши голым: пиши то, что никогда бы не стал говорить вслух
2. Пиши кровью: как будто чернила настолько ценные, что нельзя потратить лишней капли
3. Пиши в изгнании: как будто ты никогда больше не вернешься домой, и ты вспоминаешь каждую маленькую деталь

Сергей Кумыш подробно про них писал вот тут. Правда у него там не три, а четыре принципа, и четвертый это — Проявите терпение. Это тоже явно про Джонсона, но там, где я слушал и читал, сам Джонсон говорил все же только про те три сверху.

Решил попробовать одну штуку для практики первого принципа, к которой сам Джонсон пришел, когда был резидентом художественной колонии в Провинстауне.

До этого он был среди писателей и поэтов, которые закрываются у себя в комнатах и месяцами что-то пишут, что однажды, если повезет, кто-то опубликует и тогда это увидят остальные. А тут оказался среди художников, и его поразило, что можно взять зайти к ним в мастерскую и увидеть work in progress.

То есть что все у них наружу, обнаженно, и они не могут ни за чем спрятаться. И вот он решил попробовать сделать что-то похожее с письмом — стал вешать на стены комнаты свои черновики, и все, кто к нему заходил, могли их увидеть и прочитать.

Пока для меня это звучит как кошмар — но я вижу, как это может быть на пользу, так что да, теперь у меня дома стены тоже в черновиках. Посмотрим, что из этого выйдет.

Гугл Диск придумали в 2012
Люди до 2012:

Не нытья ради, а просто фиксирую факт. Суммарные выплаты за печатную версию моей книги за полтора года это чуть меньше, чем я в среднем могу заработать на коммерческих текстах за три неполных рабочих дня. Ну а книгу я писал года два. Что я испытываю по этому поводу? Да вообще пофиг. Наверное, в идеальном мире должно быть наоборот, но есть как есть. Зато писать художественные тексты как минимум весело, а от копирайтинга хочется сдохнуть.

Вышел сборник магических рассказов «Верю/не верю». Мой в секции про животных, которые приносят удачу, и это очень смешно

Андрей Мягков спросил, какую книгу я бы подарил Нике на 14 февраля

Скоро поеду в Йошкар-Олу забирать кошку, и заодно вот будет такое мероприятие со мной в "Башне". Если кто рядом, приходите!

Офигенная книжная подборка от Максима Мамлыги. Пока читал только «Битвы с экстрасенсами». Хочется уйти в лес, закрыться в хижине и не возвращаться, пока не прочитаю все остальное. Все эти конспирологи, эзотерики, уфологи – это вот страшно, да, но так трогательно.

Я вот однажды ночевал под мостом в краснодарском крае с православным конспирологом. Вечером мы поели арбуз и посидели у костра из наломанного камыша. Он мне нарассказывал всякого заговорческого и апокалиптического и на прощание дал список видео на Ютубе про тайную чипизацию человечества и скорое пришествие антихриста. И вот я бы, может, этого человека даже забыл, но этот список был на маленьком листочке в полоску и все названия и ссылки были написаны от руки.

У него не было ни компьютера, ни смартфона. Раз уж на то пошло, у него не было дома как такового: он кочевал от храма к храму и жил в шалашике, который сам же и строил. То есть чувак насобирал денег на интернет-кафе или напросился к кому-то домой, чтобы найти и посмотреть все эти полуторачасовые псевдодокументалки, а потом взял ручку и блокнот и записал длиннющие ссылки, и скорее всего сделал копии – опять же от руки – чтобы раздавать это людям типа меня.

Для него все это взаправду. Так он несет свое слово в мир, и этот листочек – его попытка спасти тех, кто ему встречается. Страшно от этого, да, но как трогательно.

Внутри меня есть уголок — как комната, где луна всегда кровавый месяц в форме бычьих рогов. Она висит над темными техасскими равнинами. Там играет неокантри, всегда Rattlesnake Milk, и неоновый свет дрожит на асфальте. Туда приходят ковбои и ковбойки — танцевать ту-степ в клубе. На танцполе каблуки ковбойских ботинок выбивают круг, по которому люди крутятся, летают, врезаются друг в друга, а потом возвращаются к столу и пьют пиво Lone Star или, если чувствуют фэнси, Electric Jellyfish. Кроме крокодиловых ботинок и крылатых шляп, тут бросается в глаза кавалерийская осанка. У всех. Стоит заметить — и уже не развидеть. Как будто они только слезли с коня и разминают ноги. Один и тот же мужчина из Луизианы каждый раз подходит ко мне и стреляет сигарету. Рассказывает, что бывает здесь 4-5 раз в неделю. На прошлой он хотел бросить пить и курить. Но вот он снова здесь, и мы трем за жизнь, пока тлеют сигареты. Ему нравится Россия, потому что в ней больше тестостерона, чем в Штатах. Другой парень, неизвестный никому музыкант и водитель Uber, везёт меня в другой клуб, где мы вместе с его вхлам накуренным другом играем в бильярд против других ребят за право продолжать играть. И мы проигрываем, и они все равно отдают нам стол, потому что им надоело и они хотят отдохнуть. В этой комнате много бездомных и сумасшедших. Здесь живет фея с волшебной палочкой и продуктовой тележкой, набитой всеми ее вещами. Фея однажды была мужчиной. Она вечно стоит на перекрестке, где ее сбила машина, и кричит на прохожих, чтобы те не переходили на красный. На зеленый переводит их через дорогу и разбрасывает розовое конфетти. Еда здесь либо слишком соленая, либо слишком острая. В центре комнаты — ещё одна. Там десятки коробок. В коробках — жизнь Дениса Джонсона. Я захожу в эту комнату, когда больше некуда идти. Я каждый день в этой комнате. А над входом — вывеска: Come and take it y'all!