Пыль поднималась непроглядным облаком, оседала на нежные лепестки цветов, наклонившихся к дороге. Всадник в черном доспехе, с блестящими на заходящем солнце крыльями шлема, гнал вперед вороного коня. Впереди мелькал, то пропадая, по снова выступая из завесы, серый в яблоках. Его ездок, заключённый в сияющие серебром латы, поднял забрало, сверкнул улыбкой преследователю и пришпорил коня.
Чернокрылый не собирался давать тому оторваться.
Всадники неслись мимо полей, на которых зрели робкие виноградные завязи, мимо сонных дворов с брехливыми псами и крестьян, которые, разгибая спину, прикрывали глаза рукой и смотрели вслед двум чужеземцам, не зная: ждать от них беды или блага.
Светлый всадник уже взмылил коня и покрылся испариной сам. Весеннее солнце днями нещадно жарило, а по ночам мучило холодом, от которого спасало только пламя костра. Он был вдали от дома уже несколько дней, сдерживаемый скоростью свиты: медлительностью телег, груженых припасами, вином и сыром, старой клячей интенданта. И оттого даже теперь было видно, как яростная жила молодости взбухала во всаднике с каждым часом всё сильнее.
А по пути им не встретилось ни одного, даже самого занюханного, постоялого двора…
Он оглянулся назад: чернокрылый нагонял, но не угрожающе, уступчиво, будто готов был удержать коня, если вдруг всё же настигнет его по-настоящему. Светлый всадник бросил назад грубое:
— Будешь поддаваться — повешу!
И пустился вперёд ещё быстрее.
Чернокрылый равнодушно глянул на солнце, ныряющее за стены маленькой церкви на холме. Пора было останавливаться на ночлег, дожидаться остальных. И заканчивать поддавки.
Если бы кто-то смотрел на чернокрылого и его коня в этот момент, он бы решил, что тот не меньше, чем колдун: тот рванул вперёд со скоростью стрелы, выпущенной из арбалета. Рассеялся его образ, став длинным чёрным росчерком, который, обогнув светлого рыцаря, проскользнул по дороге вперёд, почти невидимый глазу, и остановился только во дворе церквушки, до полусмерти перепугав монаха в бурых одеждах.

А что до ужаса перед посмертьем, —
Потерянной страной, от чьих границ
Никто не воротился, — он ломает волю,
Склоняет каждого в беду вцепиться
Знакомую, а не искать ещё.
Он трусостью всех оскверняет вредной.
Решимости пленящий, пряный цвет
Бледнеет под налётом мысли бедной.
И начинания великой силы
От сих раздумий выгибаются дугой,
Теряя имя действия.

— А красиво, да? В наших землях бы так не построили…
— Красиво, — согласился Водемон. — Но в приграничных марках надо ставить пользу выше красоты.
— Это тебе в ордене про твою рожу говорили? — усмехнулся Роберт, и по его выражению лица Водемон тут же понял, что он не ссориться с ним хочет, а просто шутить вознамерился. Роберт тем временем составил умное лицо и глубокомысленно изрёк:
— Запомни, мой друг, красота важна все-гда!
— Это тебя книги научили такой глупости? — вернул нападку Водемон.
— И тебя бы научили, коли ты читать умел.