концепт нации, национального самоопределения и национального государства, как бы искусственен он ни был, всегда мне внутренне казался приоритетнее унитарной государственности

Не чудесно ли, что альтушки румянят носы? Недавно мы видели одну такую – носик у нее был накрашен неровно, и она сама смущалась своей дерзости. Глупая девица из спального района, пустая и очаровательная, вертится перед зеркалом – чтобы быть похожей не на живую актрису, а на 2д-девочку из любимого аниме с его заведомо неправдоподобными эмоциями. Это кажется нам восхитительным – как и всякое другое сочетание абсурдного футуризма с подлинной архаикой. Так могла бы румяниться перед старым серебряным зеркалом, в отблесках свечей, придворная дама Екатерины Великой, превращая себя в совершенную фарфоровую куклу.

Власть – театр, но важнее знать что театр – власть, причем власть политическая здесь только производное от той власти над миром и над собой, которую дает театрализация действительности. Модернистские государства либо узурпировали театр в своих узких практических целях, либо загнали его в глубокое подполье. Хлеб и вино перестали превращаться в плоть и кровь. Скала, клетка, гробница, адская пасть, марципан, город Рим, уздечка Тамерлана и даже крылья Меркурия были объявлены бутафорской дешевкой, и зрители в недоумении разошлись. Но теперь происходит утечка театра, то есть утечка власти. Благодаря интернету государство утратило монополию на театр – а значит, вскоре оно утратит все остальные свои монополии, включая монополию на насилие.

Современность – это игра во взрослых, придуманная глупыми и злыми детьми. Она однообразна и она всем надоела. Театр возвращается в мир; воображаемое так или иначе смоет плотину реального. У кабаков на Некрасова будут курить длинные трубки гусары в отороченных мехам доломанах, Петроградскую сторону захватят банды бретеров-живописцев, на Васильевском ваганты будут обменивать стихи на марсалу, у решетки Летнего сада начнут швартоваться шебеки берберских пиратов. Совершится деиндустриализация сознания – жалкий бутафорский доспех ко всеобщему ужасу и восторгу вдруг cнова сделается настоящим.

Следует не только требовать невозможного, но и активно добиваться его. Объективное – домен Князя Мира Сего, территория Машины. Как отряд повстанцев в горах, скрывайтесь от Машины в пространстве вымышленного и совершайте оттуда дерзкие набеги. Акт сознательной веры в дальнейшем будет не только способом существования, но единственной доступной его формой.

Люди заново учатся играть себя. Оркестр настраивается, и уже слышен глухой барабанный бой и гнусавый похоронный тон гобоев – первые такты увертюры. Впереди длинная ночь, во тьме которой исполнят свой балет Ballet de la Nuit ведьмы, демоны, упыри и вурдалаки. Но в финале, с рассветом, явится Король – таков сценарий. И – таков сценарий – он будет ослепителен.

жизнь это борьба. если хочешь выбирать, как жить, нужно быть сильным. нужно понимать, что ты хочешь выбирать, кто тебе мешает это делать, и быть сильным против того, кто мешает выбирать. и быть сильным за себя. свобода — как и несвобода — мультимодальна.
способность окинуть взглядом горизонт возможностей. чтобы материально реализоваться в жизни, необязательно что-то знать. чтобы духовно реализоваться в жизни, нужно что-то знать, чтобы было что отбросить.

забавный пример самосбывающегося пророчества — любопытного феномена как такового — плейлист «на повторе» в спотике, автоматически генерирующийся и обновляющийся музыкой, которую в последнее время чаще слушаешь. пользуясь этим плейлистом, ты актуализируешь и пополняешь его музыкой, которую слушаешь из него же. полный уроборос получается, тем более, что спотифай явление скандинавское

мне сегодня снилось, что я был у бабушки в деревне и нашел в доме крошечного рыжего котенка размером с ладошку, о котором никто не знал, он куда-то спрятался, я не мог его найти, и мне никто не верил, что он есть, а я искал его по дому и боялся, что кто-нибудь нечаянно его прищемит дверью

Прочитал книжку Бренера «Жития убиенных художников» и лишний раз убедился в том, что единственный по-настоящему актуальный жанр в современной прозе — жанр оскорбления. Крик больного старого мизантропа.

Когда ты садишься и просто по очереди унижаешь людей, с которыми тебя сводила судьба на протяжении всей жизни. Сперва ты вскрываешь их подлую лицемерную натуру, находя даже в самых внешне благородных поступках гнилой, эгоистичный мотив, потом проходишься по внешности, не забываешь ни одного физического изъяна, разоблачаешь фамилию, которая непременно оказывается замысловато-еврейской (за каждым Быковым скрывается Зильбертруд). И заканчиваешь совсем уж неаппетитными деталями — выскребаешь всю грязь из-под ногтей, подсвечиваешь самые крохотные прыщи на губах, разглядываешь все использованные туалетные бумажки.

На первый взгляд жанр оскорбления представляется самым простым, но я убежден, что сильную вещь в нем могут написать немногие избранные. Слишком много факторов должно сойтись. Вечный огонь ярости, горящий в душе, должен сочетаться с тонким поэтическим восприятием жизни, а ненависть к миру — с отрешенностью от этого мира. У такого писателя не должно остаться никаких низменных человеческих чувств — страха получить в кабину, сентиментальности, а главное — зависти ни к кому из своих героев. Ну и еще он должен все-таки представлять из себя кое-что, а то будет совсем нелепо.

Бренер всё это в себе заключает, так что «Жития убиенных художников» — в той части, где он перечисляет своих коллег — Гельмана, Павленского, Осмоловского и других, — отличный образец жанра.

С какой же веселой ненавистью он разделывается с бывшими своими друзьями. Например, Гельман — унылый, совсем не чуткий к искусству барыга, а еще у него лицо похоже на сковородку в слое жирной копоти, а еще он удивительно неопрятно ест. В какой-то момент Бренер переходит на простые перечисления: Мизиано (лжец и пиздюк), Рубинштейн (картотечный комар), Лейдерман (тошный мудак), Бакштейн (баба-пердун), Хлобыстин (чмо), Тер-Оганьян (обкаканная ромашка) и так далее.

Но все-таки лучшие страницы этой книги посвящены не подлецам и злодеям, а его любимым, оставшимся неизвестными, учителям, художникам, окружавшим его в юности, о которых он пишет как о существах из другого мира с хрупкими прозрачными крыльями.

Единственное, что мешает сполна насладиться «Житиями» — личность самого Бренера. Под конец устаешь от того, что немолодой уже дядя в очередной раз приходит на чужую выставку, кусает за жопу арт-критика, громко ругается, протягивает для рукопожатия обмазанную говном руку какому-нибудь модному галеристу. Ну я понял, что Бренер нонкомформист, но в этом есть уже что-то уныло-паталогическое. В какой-то момент это начинает напоминать поведение моих пожилых родственников, не умеющих пить. Такого нонкомформизма я навидался, когда жил возле Киевского вокзала, а потом возле площади трех вокзалов и теперь наблюдаю время от времени на улице Восстания в СПб. Но с другой стороны, достаточно поглядеть на постные рожи признанных мастеров культуры, когда они собираются вместе на светских ужинах. Ну как же им не нассать в суп? У честного человека не остается выбора.

летим мы на сомолетах как бог над душою Месси, так же круто ,со звёздами небесных караоке базук и орлиных парашутов волков

москвичи могут обменять макулатуру на саженцы кедра

не могу смотреть кино не ночью

не знаю, отдавал и отдает ли себе Борис Борисович отчет в том, что неотъемлемая черта его текстов — это множественность субъекта: действует — а скорее бездействует — у него никогда не отдельный лирический герой, это всегда «мы», — но черта эта в немалой степени для меня определяющая. корни этого вижу в вечной иронии оптики одновременно и осознающего абсурд системы и круговой поруки, мажущей как копоть, и принимающего правила этой житейской игры гребенщиковского человека, певшего невозможность отстранения, выхода из данностных социальных практик, но и невозможность не противопоставлять себя этому — хотя бы на словах. а они, слова, получаются у БГ лучше почти что всех. в похожем регистре звучал на эту тему голос его соседа по петербургу Виктора Робертовича, но тот остался социологом перестроечных годов, куда более серьезно, насупившись, смотревшим на то, что его окружало, и выход за рамки отыскавшим только лишь самый радикальный из невозможных.

лайк кто устал интерпретировать

лайк здесь кстати поставить нельзя, все имеющиеся варианты реакций — негативные. в эпоху, когда негатива и возможности его выражения почти не остается ни на уровне функционала платформ, ни на уровне межличностного общения, где любую не побоюсь этого слова хуйню куда более социально приемлемым выглядит оправдать, нежели назвать не побоюсь этого слова хуйней, я за вами таковых возможностей оставляю целых три штуки, и это только здесь; кто знаком со мной лично — прошу, можно и нужно и в живом общении со мной в том числе и тем более негативить, исходить желчью и называть вещи своими именами. мы найдем общий язык

я неотделим от пространства родного языка. невероятно четко это ощущаю

посмотрел недавно фильм зеровилль, там главный герой, которого играет джеймс франко, который кстати и режиссер этого фильма, так вот, главный герой это аутичный фанат кино, который попадает в голливуд и потихоньку становится там кем-то, попутно находя своим аутичным проявлениям выход в отношениях с фигурой любовного интереса. очевидно, что писалось все, несмотря на наличие литературного первоисточника, будучи пропускаемым автором через себя, тем более, что отношения джеймса франко с кино широко известны массовой публике, и ожидать тонкой и одухотворенной работы было наивно и глупо. а получилось попурри из отсылок первого слоя на голливуд 70-х в частности и на явление кино вообще. и, чем в принципе для меня примечательно все это действо, болезненность и извращенность всего естества такого явления, как отсылка, в этом кино для меня с лихвой перекрывается комичнейшей реакцией оскорбленной невинности синефильской публики, которая на все лады только и говорит об этом фильме, как в том духе, что, мол, посмотрите, какое это позерство и импотенция — говорить о своей якобы любви к искусству в таких, мол, пошлых формулировках. да, господа, действительно, посмотрите на это. а желательно, перечитайте, что вы обычно пишете и в каких категориях рассуждаете о том, что хорошо, а что плохо. и придите наконец в чувство

а вас тоже утомила тщета попыток не формировать мнений относительно чего-либо?

ни один честный человек, которому есть что предложить миру, не станет заниматься политикой. в этом системная проблема лююбого строя

недооцененности не существует. есть твоё невежество