в детстве я уважал порядок. отчетливо это помню

хочу сына, чтобы назвать его Святославом и называть мелочью пузатой

аххахаххахахахха

я не знал что этих пупсов так локализовали

у великих людей тоже иногда бывают сопли

русскую музыку нужно слушать заграницей

я считаю несерьезными все вещи, которые определяют меня

это пожалуй вообще единственный правильный способ жить

чаще стало что-то в голову взбредать, но всего вам рассказывать не буду конечно

сериалы и документалки про маньяков смотрят люди со скучнейшими жизнями на свете

перестал понимать, каких опыта и новизны я ищу в просмотре кино

концепт нации, национального самоопределения и национального государства, как бы искусственен он ни был, всегда мне внутренне казался приоритетнее унитарной государственности

Не чудесно ли, что альтушки румянят носы? Недавно мы видели одну такую – носик у нее был накрашен неровно, и она сама смущалась своей дерзости. Глупая девица из спального района, пустая и очаровательная, вертится перед зеркалом – чтобы быть похожей не на живую актрису, а на 2д-девочку из любимого аниме с его заведомо неправдоподобными эмоциями. Это кажется нам восхитительным – как и всякое другое сочетание абсурдного футуризма с подлинной архаикой. Так могла бы румяниться перед старым серебряным зеркалом, в отблесках свечей, придворная дама Екатерины Великой, превращая себя в совершенную фарфоровую куклу.

Власть – театр, но важнее знать что театр – власть, причем власть политическая здесь только производное от той власти над миром и над собой, которую дает театрализация действительности. Модернистские государства либо узурпировали театр в своих узких практических целях, либо загнали его в глубокое подполье. Хлеб и вино перестали превращаться в плоть и кровь. Скала, клетка, гробница, адская пасть, марципан, город Рим, уздечка Тамерлана и даже крылья Меркурия были объявлены бутафорской дешевкой, и зрители в недоумении разошлись. Но теперь происходит утечка театра, то есть утечка власти. Благодаря интернету государство утратило монополию на театр – а значит, вскоре оно утратит все остальные свои монополии, включая монополию на насилие.

Современность – это игра во взрослых, придуманная глупыми и злыми детьми. Она однообразна и она всем надоела. Театр возвращается в мир; воображаемое так или иначе смоет плотину реального. У кабаков на Некрасова будут курить длинные трубки гусары в отороченных мехам доломанах, Петроградскую сторону захватят банды бретеров-живописцев, на Васильевском ваганты будут обменивать стихи на марсалу, у решетки Летнего сада начнут швартоваться шебеки берберских пиратов. Совершится деиндустриализация сознания – жалкий бутафорский доспех ко всеобщему ужасу и восторгу вдруг cнова сделается настоящим.

Следует не только требовать невозможного, но и активно добиваться его. Объективное – домен Князя Мира Сего, территория Машины. Как отряд повстанцев в горах, скрывайтесь от Машины в пространстве вымышленного и совершайте оттуда дерзкие набеги. Акт сознательной веры в дальнейшем будет не только способом существования, но единственной доступной его формой.

Люди заново учатся играть себя. Оркестр настраивается, и уже слышен глухой барабанный бой и гнусавый похоронный тон гобоев – первые такты увертюры. Впереди длинная ночь, во тьме которой исполнят свой балет Ballet de la Nuit ведьмы, демоны, упыри и вурдалаки. Но в финале, с рассветом, явится Король – таков сценарий. И – таков сценарий – он будет ослепителен.

жизнь это борьба. если хочешь выбирать, как жить, нужно быть сильным. нужно понимать, что ты хочешь выбирать, кто тебе мешает это делать, и быть сильным против того, кто мешает выбирать. и быть сильным за себя. свобода — как и несвобода — мультимодальна.
способность окинуть взглядом горизонт возможностей. чтобы материально реализоваться в жизни, необязательно что-то знать. чтобы духовно реализоваться в жизни, нужно что-то знать, чтобы было что отбросить.

забавный пример самосбывающегося пророчества — любопытного феномена как такового — плейлист «на повторе» в спотике, автоматически генерирующийся и обновляющийся музыкой, которую в последнее время чаще слушаешь. пользуясь этим плейлистом, ты актуализируешь и пополняешь его музыкой, которую слушаешь из него же. полный уроборос получается, тем более, что спотифай явление скандинавское

мне сегодня снилось, что я был у бабушки в деревне и нашел в доме крошечного рыжего котенка размером с ладошку, о котором никто не знал, он куда-то спрятался, я не мог его найти, и мне никто не верил, что он есть, а я искал его по дому и боялся, что кто-нибудь нечаянно его прищемит дверью

Прочитал книжку Бренера «Жития убиенных художников» и лишний раз убедился в том, что единственный по-настоящему актуальный жанр в современной прозе — жанр оскорбления. Крик больного старого мизантропа.

Когда ты садишься и просто по очереди унижаешь людей, с которыми тебя сводила судьба на протяжении всей жизни. Сперва ты вскрываешь их подлую лицемерную натуру, находя даже в самых внешне благородных поступках гнилой, эгоистичный мотив, потом проходишься по внешности, не забываешь ни одного физического изъяна, разоблачаешь фамилию, которая непременно оказывается замысловато-еврейской (за каждым Быковым скрывается Зильбертруд). И заканчиваешь совсем уж неаппетитными деталями — выскребаешь всю грязь из-под ногтей, подсвечиваешь самые крохотные прыщи на губах, разглядываешь все использованные туалетные бумажки.

На первый взгляд жанр оскорбления представляется самым простым, но я убежден, что сильную вещь в нем могут написать немногие избранные. Слишком много факторов должно сойтись. Вечный огонь ярости, горящий в душе, должен сочетаться с тонким поэтическим восприятием жизни, а ненависть к миру — с отрешенностью от этого мира. У такого писателя не должно остаться никаких низменных человеческих чувств — страха получить в кабину, сентиментальности, а главное — зависти ни к кому из своих героев. Ну и еще он должен все-таки представлять из себя кое-что, а то будет совсем нелепо.

Бренер всё это в себе заключает, так что «Жития убиенных художников» — в той части, где он перечисляет своих коллег — Гельмана, Павленского, Осмоловского и других, — отличный образец жанра.

С какой же веселой ненавистью он разделывается с бывшими своими друзьями. Например, Гельман — унылый, совсем не чуткий к искусству барыга, а еще у него лицо похоже на сковородку в слое жирной копоти, а еще он удивительно неопрятно ест. В какой-то момент Бренер переходит на простые перечисления: Мизиано (лжец и пиздюк), Рубинштейн (картотечный комар), Лейдерман (тошный мудак), Бакштейн (баба-пердун), Хлобыстин (чмо), Тер-Оганьян (обкаканная ромашка) и так далее.

Но все-таки лучшие страницы этой книги посвящены не подлецам и злодеям, а его любимым, оставшимся неизвестными, учителям, художникам, окружавшим его в юности, о которых он пишет как о существах из другого мира с хрупкими прозрачными крыльями.

Единственное, что мешает сполна насладиться «Житиями» — личность самого Бренера. Под конец устаешь от того, что немолодой уже дядя в очередной раз приходит на чужую выставку, кусает за жопу арт-критика, громко ругается, протягивает для рукопожатия обмазанную говном руку какому-нибудь модному галеристу. Ну я понял, что Бренер нонкомформист, но в этом есть уже что-то уныло-паталогическое. В какой-то момент это начинает напоминать поведение моих пожилых родственников, не умеющих пить. Такого нонкомформизма я навидался, когда жил возле Киевского вокзала, а потом возле площади трех вокзалов и теперь наблюдаю время от времени на улице Восстания в СПб. Но с другой стороны, достаточно поглядеть на постные рожи признанных мастеров культуры, когда они собираются вместе на светских ужинах. Ну как же им не нассать в суп? У честного человека не остается выбора.

летим мы на сомолетах как бог над душою Месси, так же круто ,со звёздами небесных караоке базук и орлиных парашутов волков