Я уже на протяжении долгого времени нахожусь в духовном поиске, который, как мне сейчас кажется, не закончится никогда.

Так называемый кризис двадцатилетних — не миф и не шутка, а суровая действительность, которая обрушивается как снег на голову и наносит удар такой силы, что, как только встанешь, снова ударит. Я пока не определилась, кто бьет: Бог, я сама, судьба, высший замысел, неугомонный ум или раненая душа. Но то, что буквально каждый день я не могу спокойно жить, — это неоспоримый факт. Все эти процессы происходят внутри меня, и я порой просто захлебываюсь от вопросов и тревог. Градация эмоций от долгожданного нахождения ответов может варьироваться от просветленной радости до поражающего в самое сердце отчаяния и разочарования.

Зачем я иду туда, куда сейчас иду? Продиктован ли был мой выбор профессии моим истинным «я», которое хочет говорить через язык кино, или потребностью доказать себе и окружающим свою богоподобность и величие? Делаю ли я то, что делаю, из любви и созидания или из страха? Что для меня любовь и способна ли я любить? Какая часть меня настоящая, а какая создана мной для фасада? Почему я прячусь за фасадом? Где я предаю свои истинные потребности и желания во имя чего-то большего? Как оставаться верной себе? Что я считаю по-настоящему важным? Где для меня начинается человеческая мудрость и заканчивается глупость? Кто я среди людей? Рядом с какими людьми я хочу быть? Что есть мораль и есть ли она вообще? Как не избегать боли, а научиться танцевать в ней? Где грань между проживанием жизни и достигаторским выживанием? Как быть многим, не имея многого? И как вообще мне быть?

Мне не дает покоя цитата из «Скорби Сатаны»:

«Но теперь нет ни юношей, ни молодых девушек; двадцатилетние старики и старухи устало бродят по свету, обдумывая пользу жизни, расследуя порок и насмехаясь над чувствами».

Смотря на свою жизнь и ежедневный ход моих мыслей, я к своему ужасу увидела в этих словах свое смутное отражение. Последнее, кем я хочу быть в свои двадцать, — это циничной ментальной старухой с отголосками максималистских подростковых замашек, у которой из-за тяжких экзистенциальных дум не будет энергии и запала на то, чтобы проживать и творить свою молодость так, чтобы, во-первых, было что вспомнить, а во-вторых, было о чем рассказать зрителю.

Я бы хотела быть проще, относиться ко всему легче, играючи, но каждый раз за простотой я обнаруживаю поверхностность и недалекость, с коими не хочу себя отождествлять.
Этот внутренний конфликт в данный период жизни кажется мне нерешаемым. Я не могу не думать, но я не согласна и жить только этими думами.

Постоянное вопрошание, обращенное к моим идеалам и убеждениям, одновременно и душит меня, и окрыляет.
Окрыляет оно верой в то, что если где-то внутри я ищу, значит, это не просто так. Значит, найду. А если будет нужно, то буду искать до самого конца.

На этом фоне мне очень откликнулась по смыслу «Актриса тысячелетия» Сатоси Кона:

«В конце концов, искать его — вот что я люблю на самом деле»

— последняя фраза героини перед тем, как она умирает, метафорически отправляясь на ракете в космос. Я плакала, как будто умирала сама на закате своей жизни.

Главное, что я понимаю сейчас: чтобы не оказаться в двадцатилетнем молодом теле старухой, нужно иметь смелость жить. И смелость верить в то, что ищешь.

Прошлой весной я говорила с Тарковским

По приезде в Париж одной из моих главных задач, помимо наслаждения культурным достоянием Франции, было съездить на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

На русском кладбище я провела почти два часа, рассматривая надгробия Бунина, Рудольфа Нуреева, Зинаиды Гиппиус, Юсуповых, Константина Коровина. Но, очевидно, больший интерес для меня представляло найти надгробие Андрея Арсеньевича.

Сначала — просто для галочки, потому что звучит респектабельно: «Я, режиссер, была у могилы Тарковского. Мне Владимир Иванович рекомендовал сходить».

А когда я всё-таки нашла его, появилось желание не просто посмотреть, а сесть на скамейку рядом и понаблюдать за тем, что происходит вокруг и внутри меня.

Вокруг ни души, только шепчутся кроны деревьев и поют птицы. Лучи солнца скачут от одной плиты к другой, как будто не определившись, чей мрамор или гранит они хотят особенно согреть сегодня. Меня окликивает моя французская приятельница вдали, призывая уже выдвигаться к выходу, а я понимаю, что не могу просто так встать и уйти. И не потому, что имя Тарковского — это культ и его монументальная значимость для истории кино придавила меня к лавке, а потому, что мне лично есть что выразить. Нужно кое-что сказать. Надо запомнить этот момент.

И я начинаю говорить. То ли с ним, то ли просто себе. Про кино, про себя, про ВГИК сейчас, про то, что я видела за последние дни, про то, как смотрела его фильмы. И речь эта была и с вопрошанием, сомнениями, страхом, некоторой иронией и надеждой.

Именно в этой речи смогла я ощутить преодоление отчужденности, которая сопровождала меня при виде надгробий других имён. Возможно, отдалённо, но мне этот процесс напомнил разговор с надгробием близкого мне человека. И от этого я заплакала. Сама себе удивилась. Пришла для «галочки», называется.

Меня снова окликнула нетерпеливая приятельница, и на этот раз действительно пора было идти.

«Надеюсь, все не зря. Когда-нибудь я к вам ещё приду».

Я встала, прошла пару метров и почувствовала чей-то взгляд на себе. Обернулась и увидела воробья, который сидел на кресте могилы Андрея Арсеньевича. Он чирикнул и взмыл в небо, а я поспешила к выходу, прокручивая в голове произошедшее и оценивая это как нечто, что точно незабываемо.

La Cinémathèque française - Musée Méliès | Музей Мельеса

Париж весной порадовал меня возможностью сходить в музей Жоржа Мельеса и посмотреть на его личные вещи, эскизы, оригинальные костюмы и реквизит из фильмов. Было там и, по классике всех кинематографических музеев, куча вариаций съёмочного оборудования тех времён.

В каждом зале на одной из стен транслировались его фильмы. Мельесовское «Прибытие поезда» было в наличии и неоднократно просмотрено.

Самым запоминающимся экспонатом, пожалуй, стала красная птица (селенит) из «Путешествия на Луну» 1902 года. Думаю, её конструкции и дизайну даже сейчас позавидовали бы многие реквизиторы и художники по костюмам. Удивительно, насколько ограничены были технические возможности кинопроизводства тогда и насколько широко и смело фантазировал и изобретал свои творения Мельес. Представьте, что бы он мог напридумывать, живи он в наше время и имей под рукой ИИ…

Из забавного: у каждого экспоната было две таблички — на французском и на английском. И вся шутка в том, что английский текст всегда был короче и скуднее, чем французский. Мелкая национальная вражда даже Музей Мельеса не обошла стороной, так что пользовалась я только переводчиком с французского.

Экспозиция Уэса Андерсона в Париже

На этаже выше выставки Мельеса, в залах которой, кроме меня, не было ни души, проходила экспозиция Уэса Андерсона. Сказать, что там нельзя было спокойно рассмотреть экспонаты, — ничего не сказать. Мне большого мастерства и умения протискиваться среди человеческих масс стоило сделать кадры без посетительского шума. Людей было столько, что атмосфера напоминала час пик в метро.

Настолько все хотели прикоснуться к творчеству любителя кукольного кинематографа, центральной композиции, симметрии и цветовой гармонии.

Мне кино данного Андерсона особенно нравилось в относительном детстве. Благодаря выразительному режиссерскому стилю невозможно было оторвать глаз ни от его стоп-моушн фильмов, ни от сказочных «Отеля "Гранд Будапешт"» и «Королевства полной луны».

Он — прекрасный пример режиссера, который способен создать свой уникальный мир, населённый чудаками-героями. А такие персонажи не выходят из головы человека, который не меньше чудак, чем они сами.