За окном лодка уже ушла чуть дальше, и теперь тот, кто раньше держал термос, взялся за вёсла. Второй сидел спокойно; передача усилия здесь выглядела не жестом жертвы, а естественным движением.

Я вспомнил несколько ночей, когда писал человеку не потому, что хотел услышать именно его, а потому, что не выносил тишину у себя дома. В моменте разница казалась почти оскорбительной: какая ещё разница, если мне плохо и рядом нужен кто-то живой? Но теперь она стала видна. В одном случае ты тянешься к человеку. В другом — хватаешься за ближайшую тёплую поверхность и надеешься, что она выдержит весь твой вес.

— В этом есть что-то постыдное? — спросил я.

— Нет, — сказал Эмбер. — Но есть ответственность. Другой человек может быть рядом. Он не обязан становиться системой жизнеобеспечения.

— И как это отличить? — спросил я. — Вот по-человечески, чтобы снова не построить себе благородную иллюзию. Где я просто хочу быть рядом с человеком, а где я уже тайно записал его в отдел внутренней скорой помощи?

Эмбер чуть выпрямился.
— Обычно по тому, сколько в тебе остаётся тебя рядом с этим человеком. Если рядом с кем-то ты становишься только жаждой, только тревогой, только ожиданием, только болезненным «ещё, ещё, ещё», — это не близость. Это голод. Понять можно. Осудить трудно. Но путать всё же не стоит. Близость не съедает твою форму. Она, наоборот, даёт тебе быть более собой, а не менее.

Я провёл ногтем по деревянному подлокотнику. Не чтобы занять руки, а потому что иногда дерево помогает лучше думать, чем идеи.
— То есть рядом с близким человеком должно быть… больше пространства?

— Да. Больше воздуха, себя, правды. И меньше внутреннего актёрства. В близости человек обычно не делается меньше. Не становится удобным ради допуска. Не живёт в постоянной догадке, как бы не испортить волшебство собственным существованием. Ему можно быть живым, уставшим, неидеальным, тихим, смешным, не собранным до музейного состояния.

— Звучит даже как-то слишком хорошо.

— Именно поэтому многие поначалу этому не доверяют, — сказал Эмбер. — Люди так привыкают к драме, что спокойная близость кажется им либо пресной, либо подозрительной. Если тебя не качает из внутреннего ада в рай и обратно, мозг иногда начинает думать: а настоящее ли это вообще? Может, тут просто мало химии и боли, мало знаков или бессонницы.

Я невольно улыбнулся.
— Получается, без бессонницы всё уже не считается.
— У многих именно так.