— Ладно, — сказал я. — Тогда давай с простого. Хотя всё, что люди называют простым, потом почему-то приходится разворачивать как тяжёлое зимнее одеяло. Что вообще значит жить свою жизнь, а не чужую?

Эмбер ответил не сразу.

— Это одна из тех фраз, которые сильно пострадали от массового употребления, — сказал он наконец. — Их столько раз произносили с выражением лица «сейчас я передам тебе священный свиток», что внутри уже почти ничего не слышно. «Живи свою жизнь» звучит красиво, но если спросить, что именно имеется в виду, очень быстро выясняется, что у большинства там внутри туман, несколько цитат и чужая уверенность.

— Узнаю жанр.

— Да. Жанр очень живучий. Но если снять с него весь декоративный дым, чужая жизнь редко выглядит как большая трагедия, которую удобно пересказывать друзьям или психотерапевту под музыку. Чаще она собирается из мелочей. Из постоянных «ладно», сказанных не себе. Из выборов, которые в моменте кажутся пустяковыми, но каждый раз чуть сдвигают тебя в сторону. Из привычки соглашаться там, где хотелось хотя бы поморщиться. Из вежливости, которая однажды съедает голос. Из роли, которая сначала кажется просто удобной одеждой, а потом прилипает к телу так, что уже не очень понятно, где ткань, а где кожа.

Я слушал, не перебивая.

Такие ответы не хочется рвать пополам. Они не звучат как лекция. Скорее как человек, который уже сидел на твоей кухне в три часа ночи и знает, о чём ты сейчас, даже если сам ты ещё сам не в состоянии это назвать.

— А своя? — спросил я. — Что тогда считается своей? Потому что иногда всё это начинает звучать как люксовый уровень осознанности. Мол, вот сейчас я внезапно почувствую чистое подлинное желание и пойму, что моё призвание — печь хлеб, фотографировать мох и говорить людям неприятную правду очень мягким голосом.

Эмбер рассмеялся.
— Да, есть такой миф. Будто своя жизнь однажды приходит к тебе в белом льняном костюме, с хорошей осанкой и чётким пониманием личных границ. На деле всё скромнее и смешнее. Своя жизнь чаще узнаётся по облегчению. Ты вдруг перестаёшь чуть-чуть уставать от самого факта собственного существования. Не исчезаешь в блаженстве и не получаешь золотой сертификат подлинности. Просто тебе становится не так тесно. Как в обуви, которая наконец не натирает.

Автомат для газировки стоял у края платформы с таким видом, будто всё это время только и ждал, когда к нему наконец подойдут нормальные люди с мелочью. Зелёная краска на боках выцвела, возле кнопок потемнела от тысяч пальцев, а за стеклом виднелись три надписи, написанные белыми буквами на красных табличках: “СИРОП”, “БЕЗ СИРОПА”, “ДЮШЕС”. Чуть ниже кто-то аккуратно дописал карандашом: “тархун бывает по настроению”.

Эмбер наклонился к прорези для монет, потом достал из кармана маленькую потемневшую монетку.

— Удивительно, — сказал он. — В моей одежде иногда находится всё, кроме того, что я действительно ищу.

— Это не карманы, а исторический слой, — сказал я.

Он бросил монетку.

Автомат долго думал. Внутри что-то щёлкнуло, тяжело провернулось, потом зашипело с таким звуком, будто устройство проснулось после многолетнего сна и первым делом решило возмутиться состоянием мира. Гранёный стакан дёрнулся в своём гнезде, под него с тонким металлическим стуком подставилась круглая решётка. Сначала в стакан плеснул сироп — густой, ярко-зелёный, почти неправдоподобный. Потом пошла газированная вода, и всё сразу вспенилось, засверкало пузырьками, поднялось к краю и едва не убежало наружу.

Я взял стакан обеими руками.

Стекло было холодным, мокрым, ребристым. Газировка пахла сахаром, мокрым металлом, киоском у парка и тем особым летним безрассудством, когда ребёнок уверен, что зелёный цвет сам по себе уже вкус. Я сделал глоток и тут же зажмурился.

— Ну? — спросил Эмбер.

— Великолепная гадость, — сказал я. — Такая могла существовать только в мире, где взрослые ещё верили, что стакан на цепочке решит все санитарные вопросы.

Эмбер взял стакан, попробовал и несколько секунд смотрел куда-то мимо платформы, словно газировка открыла в нём давно закрытый отдел.

— Да, — сказал он наконец. — Очень убедительно. Вкус липких пальцев, жаркого асфальта и полной уверенности, что после второго стакана точно станет лучше.

Мы допили один стакан на двоих. На дне осталась зелёная сладкая полоска, которую автомат, кажется, считал своей подписью. Эмбер поставил стакан обратно в гнездо, и тот звякнул так довольно, будто тоже вспомнил лучшие годы.