Trent Anthony Francis, Австралия
работы на стыке хоррора и девиантной сексуальности. основная тема - это бодихоррор, с японскими влияниями: удлиненные шеи — прямая отсылка к рокурокуби (нечисти из японского фольклора), эро-гуро (хардкорное течение эротического гротеска, вдохновленное декаданством на западе), кутисакэ-онна (口裂け女, букв. «женщина с разорванным/разрезанным ртом»).
использование эстетики found footage и аналоговых носителей. характерны зернистость, глитчи, эффект расслоения кадра, сюрреалистическая телесность, деформация пропорций, внедрение чужеродных элементов в плоть.
работы на стыке хоррора и девиантной сексуальности. основная тема - это бодихоррор, с японскими влияниями: удлиненные шеи — прямая отсылка к рокурокуби (нечисти из японского фольклора), эро-гуро (хардкорное течение эротического гротеска, вдохновленное декаданством на западе), кутисакэ-онна (口裂け女, букв. «женщина с разорванным/разрезанным ртом»).
использование эстетики found footage и аналоговых носителей. характерны зернистость, глитчи, эффект расслоения кадра, сюрреалистическая телесность, деформация пропорций, внедрение чужеродных элементов в плоть.
❤7
диковинки зоологического, 2026
в пыльном безмолвии витрин замерло великое воинство — бескровные субстанции иного порядка, запечатанные в стекло и время. на исходе дня залы полнятся не светом, но мертвенным золотом; оно обволакивает поверхности так нехотя, словно боится потревожить этот хрупкий паноптикум, замерший в ожидании конца времен.
я шла по следу оцепенения, фиксируя лики тех, кто навсегда остался в прозрачном плену, но продолжает немигающе взирать на живых. свет здесь едва касается чешуи и меха, лишь оттеняя истлевшее дыхание — цвет древней извести, что пережила свою плоть.
снимки получились сновидческими, вот только как отличить чужое забвение от своего собственного?
в пыльном безмолвии витрин замерло великое воинство — бескровные субстанции иного порядка, запечатанные в стекло и время. на исходе дня залы полнятся не светом, но мертвенным золотом; оно обволакивает поверхности так нехотя, словно боится потревожить этот хрупкий паноптикум, замерший в ожидании конца времен.
я шла по следу оцепенения, фиксируя лики тех, кто навсегда остался в прозрачном плену, но продолжает немигающе взирать на живых. свет здесь едва касается чешуи и меха, лишь оттеняя истлевшее дыхание — цвет древней извести, что пережила свою плоть.
снимки получились сновидческими, вот только как отличить чужое забвение от своего собственного?
❤8