В пластмассовой бутыли на галлон я отрезал верх и насыпал внутрь крошки хлеба, кешью и немного тофу (всё, что у меня было) — похоже, я параллельно собирался приучить мышь ещё и к здоровому питанию — и поставил её на пол. К верху бутыли вела дощечка с годами «1993 — 2020» на ней, которую для этих целей пришлось позаимствовать из-под портрета у кровати, чтобы мышь беспрепятственно могла подобраться к живоловке, в приступе жадности упасть на дно бутыли и уже никогда оттуда не выбраться — до тех пор, пока я не проснусь после долгого сладкого сна и не отнесу её в поле за два километра от хижины, туда, где висит дохлый койот.
Спал я опять плохо, хотя и чуть лучше, чем в прошлые разы. Потирая от предвкушения ладони, я выпрыгнул утром из постели и подбежал к бутыли — в надежде обнаружить в ней свою обескураженную жертву, но внутри никого не было, а сама бутыль была безнадёжно пуста — ни кешью тебе, ни даже хлебных крошек. Только чуть-чуть понадкусанный кусочек тофу одиноко лежал на дне.
– Ах ты ж сука... – процедил я сквозь зубы и в тот же вечер взялся сооружать усовершенствованную модель ловушки.
На сей раз я в верхней части бутыли проделал сбоку небольшое отверстие — достаточное, чтобы в него пролезла мышь, но недостаточное, чтобы из бутылки можно было выпрыгнуть. Всё остальное повторил, как и прежде, — хлеб, кешью и дощечка в качестве мостика к смерти. Про себя я горько усмехнулся — ну вот, уже начинаю подстраиваться под вкусы мыши и не подкидываю ей тофу. А ещё я понял, почему в эту ночь мне удалось поспать чуть дольше прежнего: мышь нормально себе отужинала царскими орехами с хлебом и не стала всю ночь шариться по хате.
Утром всё было подчистую съедено и внутри никого, разумеется, не оказалось. Сон, как и прежде, был нервный и прерывистый: осознание того, что по мне в ночи может туда-сюда сновать хитрая мышь (или крыса? — начинало вопрошать моё разыгравшееся воображение), не давало как следует расслабиться и поспать.
Третья модель ловушки выглядела уже совсем по-взрослому: я срезал только горлышко, оставив невероятно узкое отверстие на невероятно большой для мышки высоте. Но и с этой моделью та справилась легко — утром меня встретила пустая бутыль и мои покрасневшие от недосыпания глаза в зеркале.
Всё это становилось совсем не смешно.
Совершенно пав духом — человек не может одолеть грызуна! — я утром без какого-либо энтузиазма смотрел на восходящее солнце и воробьёв, больше совсем не казавшихся забавными, когда вдруг меня посетила идея. Я кормлю эту скотину уже несколько дней лучшими продуктами в округе, но зачем я делаю это в самой хижине?!
В тот же вечер свою усовершенствованную конструкцию из бутыли, еды и импровизированного мостика я выставил за дверь, на порог хижины. Пусть жрёт снаружи, что это ей — Франция, что ли (я не знаю, почему Франция)? Я не прочь подкармливать мышь, лишь бы она дала мне в конце концов выспаться.
Всю ночь было тихо, как в мертвецкой. Я проснулся гораздо позже рассвета, и на моём лице играла сладкая улыбка — я, чёрт подери, выспался, выспался наконец! Меня переполнял восторг от собственной находчивости. Я подкормил мышь на улице, и, соответственно, у неё не возникло надобности вторгаться ночью в моё жилище.
Но корм в бутылке был нетронут. Меня это озадачило. Где же тогда всю ночь была мышь? Может, зря я так с ней? Может, обиделась, что я выставил еду на улицу?
Несколько ночей подряд я продолжал выставлять живоловку с подкормкой на порог, сам про себя задаваясь вопросом, что про это всё думают Шелли с Найлом, когда проходят мимо и видят у двери бутыль с какими-то крошками и кешью внутри и наклонной дощечкой с годами жизни их дочери. Возможно, думают, что я рехнулся.
Я всё ещё представлял, как победоносно вытряхиваю мышь рядом с трупом койота — там, где стоит прелый запах смерти, — мыши в назидание. Этот койот не просто взял и умер. Его смерть была долгой и мучительной. Пытаясь перепрыгнуть ограду, он брюхом напоролся на колючую проволоку и так там и застрял — долго, видимо, ещё трепыхаясь и пытаясь освободиться, в попытках этих только сильнее разрывая свою плоть.
Спал я опять плохо, хотя и чуть лучше, чем в прошлые разы. Потирая от предвкушения ладони, я выпрыгнул утром из постели и подбежал к бутыли — в надежде обнаружить в ней свою обескураженную жертву, но внутри никого не было, а сама бутыль была безнадёжно пуста — ни кешью тебе, ни даже хлебных крошек. Только чуть-чуть понадкусанный кусочек тофу одиноко лежал на дне.
– Ах ты ж сука... – процедил я сквозь зубы и в тот же вечер взялся сооружать усовершенствованную модель ловушки.
На сей раз я в верхней части бутыли проделал сбоку небольшое отверстие — достаточное, чтобы в него пролезла мышь, но недостаточное, чтобы из бутылки можно было выпрыгнуть. Всё остальное повторил, как и прежде, — хлеб, кешью и дощечка в качестве мостика к смерти. Про себя я горько усмехнулся — ну вот, уже начинаю подстраиваться под вкусы мыши и не подкидываю ей тофу. А ещё я понял, почему в эту ночь мне удалось поспать чуть дольше прежнего: мышь нормально себе отужинала царскими орехами с хлебом и не стала всю ночь шариться по хате.
Утром всё было подчистую съедено и внутри никого, разумеется, не оказалось. Сон, как и прежде, был нервный и прерывистый: осознание того, что по мне в ночи может туда-сюда сновать хитрая мышь (или крыса? — начинало вопрошать моё разыгравшееся воображение), не давало как следует расслабиться и поспать.
Третья модель ловушки выглядела уже совсем по-взрослому: я срезал только горлышко, оставив невероятно узкое отверстие на невероятно большой для мышки высоте. Но и с этой моделью та справилась легко — утром меня встретила пустая бутыль и мои покрасневшие от недосыпания глаза в зеркале.
Всё это становилось совсем не смешно.
Совершенно пав духом — человек не может одолеть грызуна! — я утром без какого-либо энтузиазма смотрел на восходящее солнце и воробьёв, больше совсем не казавшихся забавными, когда вдруг меня посетила идея. Я кормлю эту скотину уже несколько дней лучшими продуктами в округе, но зачем я делаю это в самой хижине?!
В тот же вечер свою усовершенствованную конструкцию из бутыли, еды и импровизированного мостика я выставил за дверь, на порог хижины. Пусть жрёт снаружи, что это ей — Франция, что ли (я не знаю, почему Франция)? Я не прочь подкармливать мышь, лишь бы она дала мне в конце концов выспаться.
Всю ночь было тихо, как в мертвецкой. Я проснулся гораздо позже рассвета, и на моём лице играла сладкая улыбка — я, чёрт подери, выспался, выспался наконец! Меня переполнял восторг от собственной находчивости. Я подкормил мышь на улице, и, соответственно, у неё не возникло надобности вторгаться ночью в моё жилище.
Но корм в бутылке был нетронут. Меня это озадачило. Где же тогда всю ночь была мышь? Может, зря я так с ней? Может, обиделась, что я выставил еду на улицу?
Несколько ночей подряд я продолжал выставлять живоловку с подкормкой на порог, сам про себя задаваясь вопросом, что про это всё думают Шелли с Найлом, когда проходят мимо и видят у двери бутыль с какими-то крошками и кешью внутри и наклонной дощечкой с годами жизни их дочери. Возможно, думают, что я рехнулся.
Я всё ещё представлял, как победоносно вытряхиваю мышь рядом с трупом койота — там, где стоит прелый запах смерти, — мыши в назидание. Этот койот не просто взял и умер. Его смерть была долгой и мучительной. Пытаясь перепрыгнуть ограду, он брюхом напоролся на колючую проволоку и так там и застрял — долго, видимо, ещё трепыхаясь и пытаясь освободиться, в попытках этих только сильнее разрывая свою плоть.
❤3😁2
Но мышь больше не появлялась. Лишь в последнюю ночь я услышал, как она крадётся где-то под плитой, потом на секунду-другую замирает и снова убегает куда-то — теперь уже навсегда.
Я спал как ребёнок и слышал, как ночью выли койоты.
Наутро мне вспомнилось «Ранчо Петухов». Я негромко хохотнул и заварил себе чай. Один из псов медленно подошёл ко мне и положил слюнявую морду на колено. Он посмотрел на меня, а я ему ответил:
— Ранчо Петухов, представляешь?! Вот же у людей воображение.
В дверь постучали. Я открыл. Шелли принесла свежих яиц и апельсинов — последние она только что сорвала с дерева в саду.
— Весна! — прокомментировала Шелли.
На живоловку она, кажется, на обратила внимания, а я внимательно, принимая дары, посмотрел ей в глаза.
Шелли бесспорно была жизнерадостной пенсионеркой, но во взгляде у неё можно было различить далеко куда-то запрятанную боль. На ум пришёл образ Найла, немного сгорбленного и всегда растерянно смотрящего себе под ноги. Шелли покосилась на портрет дочери и, криво улыбнувшись, сказала, что рада будет, если я приеду погостить к ним ещё. Кроме того, у них есть пустующий дом на севере Айдахо, из окон которого можно видеть Канаду, — я могу приехать к ним и туда, в любое время года.
В тот день я в последний раз видел тень Найла. Он сидел, склонившись над каким-то механизмом размером с ящик, голову он обхватил руками. Я подумал, что в мире есть механизмы, которые уже не починить.
Яйца и апельсины я аккуратно сложил на столе. Потом убрал с порога живоловку, так и не пригодившуюся, выпил на веранде чай и снова увидел, как грациозно рассекает в небе ястреб.
Наверное, ищет жертву, подумал я. Мышь.
Я спал как ребёнок и слышал, как ночью выли койоты.
Наутро мне вспомнилось «Ранчо Петухов». Я негромко хохотнул и заварил себе чай. Один из псов медленно подошёл ко мне и положил слюнявую морду на колено. Он посмотрел на меня, а я ему ответил:
— Ранчо Петухов, представляешь?! Вот же у людей воображение.
В дверь постучали. Я открыл. Шелли принесла свежих яиц и апельсинов — последние она только что сорвала с дерева в саду.
— Весна! — прокомментировала Шелли.
На живоловку она, кажется, на обратила внимания, а я внимательно, принимая дары, посмотрел ей в глаза.
Шелли бесспорно была жизнерадостной пенсионеркой, но во взгляде у неё можно было различить далеко куда-то запрятанную боль. На ум пришёл образ Найла, немного сгорбленного и всегда растерянно смотрящего себе под ноги. Шелли покосилась на портрет дочери и, криво улыбнувшись, сказала, что рада будет, если я приеду погостить к ним ещё. Кроме того, у них есть пустующий дом на севере Айдахо, из окон которого можно видеть Канаду, — я могу приехать к ним и туда, в любое время года.
В тот день я в последний раз видел тень Найла. Он сидел, склонившись над каким-то механизмом размером с ящик, голову он обхватил руками. Я подумал, что в мире есть механизмы, которые уже не починить.
Яйца и апельсины я аккуратно сложил на столе. Потом убрал с порога живоловку, так и не пригодившуюся, выпил на веранде чай и снова увидел, как грациозно рассекает в небе ястреб.
Наверное, ищет жертву, подумал я. Мышь.
🔥14❤1
Джесси я сегодня встретил вечером на кухне, но событием было не это, а то, что он впервые за всё время моего здесь пребывания не разговаривал по телефону. Он просто стоял и отсутствующим взглядом сверлил пустую столешницу. Я с ним поздоровался, выведя беднягу из экзистенциального ступора.
Оказалось, он просто ждал свою пиццу. Двадцать минут назад он заказал пиццу и с тех пор стоит здесь и, как истинный дзен-мастер, смотрит на то место, где эта пицца окажется, когда её привезут.
Я пожал плечами – у каждого свои заморочки – и стал готовить ужин, как вдруг раздался звонок. Джесси мгновенно исчез и через минуту вернулся с тремя коробками пицц.
– Я очень голодный, – виновато признался он (я вспомнил, как недавно он кому-то говорил по телефону, что он на тридцатидневном голодании) и поставил коробки на то самое место, которое до этого мозолил глазами. – Хотя вообще, – продолжил Джесси, – обычно я питаюсь очень полезными продуктами, но сегодня вот решил себя побаловать.
Так говорят все поклонники здорового питания, которые то и дело жрут всё, что попадается под руку и что обязательно должно быть максимально вредным. Я весьма сочувствую таким людям, потому что сам временами тому не исключение.
Через пару кусков настроение у Джесси явно улучшилось, а вина за плохую диету куда-то бесследно испарилась. Но душевный подъём длился недолго. Джесси вспомнил, что сейчас проходит шестую ступень лечения от сексуальной зависимости, и снова помрачнел.
Три года назад, сказал он, уже как-то отчаянно запихивая пиццу в рот и время от времени совершенно без смущения поправляя своё хозяйство, он встречался с одной девушкой. Тогда он из Канады переехал в Калифорнию, в сёрферский городок с духовным уклоном под названием Энсинитас. Там они с ней прожили душа в душу, а вернее будет сказать «тело в тело», добрых шесть месяцев. Конечно, потом последовала классическая любовная развязка – она стала встречаться с кем-то другим, а Джесси, обречённый и разбитый, решил уехать в Боулдер, Колорадо – туда, где мы, собственно, и были сейчас. Его же ненаглядная улетела в Остин, Техас, с другим, где благополучно «шароёбилась» два ближайших года. Но потом…
Тут Джесси в задумчивости остановился.
– Чтоб ты понимал. Сейчас я в этой долбанной программе от зависимостей. Каждый этап длится месяц. Например, чётвертый шаг – это когда ты пишешь бесконечный список всех, кто когда-либо подложил тебе свинью, сделал какую-нибудь падлу ну и тому подобное. Короче, нужно выписать все ситуации, когда ты на кого-то злился. Ну это так тебе, в общем, для понимания. Там ещё много всяких деталей, нюансов, ты понял. Пятый шаг – это я созванивался со своим, так сказать, ментором, наставником и гуру, я зачитывал ему всю эту дичь, а он давал мне обратную связь. – Джесси внезапно засмеялся: – Обратную связь, ха-ха, вот идиоты! А шестой шаг… – Он снова стал серьёзным. – На шестом этапе ты составляешь список всех своих херовых черт характера, коих у меня, – тут он внимательно на меня посмотрел, – и, должно быть, у тебя выше крыши, понял? Такой вот жесткач. Трезво на себя смотришь, так сказать, и говоришь: вот тут я говнюк, вот тут я вообще сволочь и так далее.
Джесси уже вторую неделю занимался обнаружением у себя «херовых черт» и давалось ему это весьма несложно. Оказалось, он просто настоящая находка для любого фаната «херовых черт» – у него их было бесконечное множество.
Но основное, конечно же, – это была его сексуальная зависимость. Не то чтобы он сношался со всеми подряд – нет, он сношался выборочно и только с одной партнёршей, но делал это очень настойчиво и без должных перерывов. А потом не мог от этой особы уйти и выбросить её из головы, даже когда она уже была в Техасе.
Короче, неделю назад эта его бывшая возлюбленная, не поладив с техасцем, переехала в Боулдер, и Джесси не смог устоять. У них было свидание, бурный секс, цветы, потом приглашение на концерт, которое барышня уже отвергла, – оказалось, на концерт она шла с другим.
Оказалось, он просто ждал свою пиццу. Двадцать минут назад он заказал пиццу и с тех пор стоит здесь и, как истинный дзен-мастер, смотрит на то место, где эта пицца окажется, когда её привезут.
Я пожал плечами – у каждого свои заморочки – и стал готовить ужин, как вдруг раздался звонок. Джесси мгновенно исчез и через минуту вернулся с тремя коробками пицц.
– Я очень голодный, – виновато признался он (я вспомнил, как недавно он кому-то говорил по телефону, что он на тридцатидневном голодании) и поставил коробки на то самое место, которое до этого мозолил глазами. – Хотя вообще, – продолжил Джесси, – обычно я питаюсь очень полезными продуктами, но сегодня вот решил себя побаловать.
Так говорят все поклонники здорового питания, которые то и дело жрут всё, что попадается под руку и что обязательно должно быть максимально вредным. Я весьма сочувствую таким людям, потому что сам временами тому не исключение.
Через пару кусков настроение у Джесси явно улучшилось, а вина за плохую диету куда-то бесследно испарилась. Но душевный подъём длился недолго. Джесси вспомнил, что сейчас проходит шестую ступень лечения от сексуальной зависимости, и снова помрачнел.
Три года назад, сказал он, уже как-то отчаянно запихивая пиццу в рот и время от времени совершенно без смущения поправляя своё хозяйство, он встречался с одной девушкой. Тогда он из Канады переехал в Калифорнию, в сёрферский городок с духовным уклоном под названием Энсинитас. Там они с ней прожили душа в душу, а вернее будет сказать «тело в тело», добрых шесть месяцев. Конечно, потом последовала классическая любовная развязка – она стала встречаться с кем-то другим, а Джесси, обречённый и разбитый, решил уехать в Боулдер, Колорадо – туда, где мы, собственно, и были сейчас. Его же ненаглядная улетела в Остин, Техас, с другим, где благополучно «шароёбилась» два ближайших года. Но потом…
Тут Джесси в задумчивости остановился.
– Чтоб ты понимал. Сейчас я в этой долбанной программе от зависимостей. Каждый этап длится месяц. Например, чётвертый шаг – это когда ты пишешь бесконечный список всех, кто когда-либо подложил тебе свинью, сделал какую-нибудь падлу ну и тому подобное. Короче, нужно выписать все ситуации, когда ты на кого-то злился. Ну это так тебе, в общем, для понимания. Там ещё много всяких деталей, нюансов, ты понял. Пятый шаг – это я созванивался со своим, так сказать, ментором, наставником и гуру, я зачитывал ему всю эту дичь, а он давал мне обратную связь. – Джесси внезапно засмеялся: – Обратную связь, ха-ха, вот идиоты! А шестой шаг… – Он снова стал серьёзным. – На шестом этапе ты составляешь список всех своих херовых черт характера, коих у меня, – тут он внимательно на меня посмотрел, – и, должно быть, у тебя выше крыши, понял? Такой вот жесткач. Трезво на себя смотришь, так сказать, и говоришь: вот тут я говнюк, вот тут я вообще сволочь и так далее.
Джесси уже вторую неделю занимался обнаружением у себя «херовых черт» и давалось ему это весьма несложно. Оказалось, он просто настоящая находка для любого фаната «херовых черт» – у него их было бесконечное множество.
Но основное, конечно же, – это была его сексуальная зависимость. Не то чтобы он сношался со всеми подряд – нет, он сношался выборочно и только с одной партнёршей, но делал это очень настойчиво и без должных перерывов. А потом не мог от этой особы уйти и выбросить её из головы, даже когда она уже была в Техасе.
Короче, неделю назад эта его бывшая возлюбленная, не поладив с техасцем, переехала в Боулдер, и Джесси не смог устоять. У них было свидание, бурный секс, цветы, потом приглашение на концерт, которое барышня уже отвергла, – оказалось, на концерт она шла с другим.
👍6❤3😁2
С техасцем или нет, я уточнять не стал, ибо Джесси за десять минут умудрился от расстройства души впихнуть в себя тридцатидюймовую пиццу, и на подходе была вторая – мне стало его жалко.
– Так-то я, – повторил он, видя, как внимательно я за ним наблюдаю, – придерживаюсь правильной диеты, ты не подумай…
Разделавшись со второй пиццей, Джесси снова повернулся ко мне, поправил прибамбасы и горячо произнёс:
– Бабы!
Я хотел подсказать ему две его дополнительные херовые черты – во-первых, поправлять член у людей на глазах (как бы это ни звучало) не очень вежливо, во-вторых, его обжорство на фоне сексуально расстройства до добра не доведёт, – но опять же не стал, видя, как его хмурый силуэт, захватив с собой третью коробку пиццы, медленно исчезает в тёмном коридоре.
Сам поймёт. У него на это ещё целых две недели.
– Так-то я, – повторил он, видя, как внимательно я за ним наблюдаю, – придерживаюсь правильной диеты, ты не подумай…
Разделавшись со второй пиццей, Джесси снова повернулся ко мне, поправил прибамбасы и горячо произнёс:
– Бабы!
Я хотел подсказать ему две его дополнительные херовые черты – во-первых, поправлять член у людей на глазах (как бы это ни звучало) не очень вежливо, во-вторых, его обжорство на фоне сексуально расстройства до добра не доведёт, – но опять же не стал, видя, как его хмурый силуэт, захватив с собой третью коробку пиццы, медленно исчезает в тёмном коридоре.
Сам поймёт. У него на это ещё целых две недели.
😁4🔥3👍1
Открыл тут случайно один из своих неопубликованных романов — и читаю:
«Да только вот Парижское утро никого из нас, даже собаку, совсем не радовало: какие-то люди кричат на Веню, хотя видят же, видят, что человек устал, отдыхает, а они нет – пинают его, как паскуду, палкою или дубиной, пытаются припугнуть и меня, когда мне совсем не до этого, а потом позорно прогоняют к горизонту, вместе с псом, или мы сами прогоняемся, хоть и не так-то просто нас сломить, прогнать и выгнать, хоть и горизонт совсем не близок, а очень даже далёк, хоть и тиранит похмелье наше тонкое сознанье, наполняя сосуды тел беспокойством, тщетой и каким-то неприятным привкусом душегубства и предстоящих испытаний...
– А так как выбора у нас другого нет, – вдруг начал Веня откуда-то с середины, – то другого выбора у нас и не остаётся: придётся, как всегда, пройти этот путь до конца, – сказал он, аллегорически явно на что-то намекая, но мне его намёк был непонятен.
Увидев отупение на моём лице, Веня пояснил:
– Я имею в виду, что нужно пива. Ледяного. Срочно.
– Не знаю, Веня, не знаю... Гастрономами в этом Париже как-то и не попахивает. Ни гастрономами, ни чем-либо ещё. Посмотри вокруг – тут ничего нет, одно только запустение. Лучше окунись.
Я разделся догола и залез в воду, а потом попросил Веню поставить на телефоне Шуберта октет фа мажор. Мы всегда слушали эту симфонию, когда брала тоска и нужно было отвлечься от дурных предчувствий, тревоги и набухающего в черепе мозга. Ведь Веню тоже мутит, я это знаю. Он никогда в этом не признаётся, таков уж Веня – даже в самых нечеловечных страданиях он будет улыбаться и говорить, что всё в полном порядке. Подмучивает его, а как же! А из-за его неспособности к опустошению желудка – так, может, ещё и хуже, чем мне, почём теперь знать? Вселенные людей никогда толком не пересекаются. Мы можем только догадываться и предполагать, но никогда, ни разу так до конца и не проникнемся ничьей натурой, кроме своей собственной.
И тем не менее Шуберт, каким бы он мудаком ни был (если был, конечно – нам этого тоже не узнать), сочинял прекрасные вещи».
«Да только вот Парижское утро никого из нас, даже собаку, совсем не радовало: какие-то люди кричат на Веню, хотя видят же, видят, что человек устал, отдыхает, а они нет – пинают его, как паскуду, палкою или дубиной, пытаются припугнуть и меня, когда мне совсем не до этого, а потом позорно прогоняют к горизонту, вместе с псом, или мы сами прогоняемся, хоть и не так-то просто нас сломить, прогнать и выгнать, хоть и горизонт совсем не близок, а очень даже далёк, хоть и тиранит похмелье наше тонкое сознанье, наполняя сосуды тел беспокойством, тщетой и каким-то неприятным привкусом душегубства и предстоящих испытаний...
– А так как выбора у нас другого нет, – вдруг начал Веня откуда-то с середины, – то другого выбора у нас и не остаётся: придётся, как всегда, пройти этот путь до конца, – сказал он, аллегорически явно на что-то намекая, но мне его намёк был непонятен.
Увидев отупение на моём лице, Веня пояснил:
– Я имею в виду, что нужно пива. Ледяного. Срочно.
– Не знаю, Веня, не знаю... Гастрономами в этом Париже как-то и не попахивает. Ни гастрономами, ни чем-либо ещё. Посмотри вокруг – тут ничего нет, одно только запустение. Лучше окунись.
Я разделся догола и залез в воду, а потом попросил Веню поставить на телефоне Шуберта октет фа мажор. Мы всегда слушали эту симфонию, когда брала тоска и нужно было отвлечься от дурных предчувствий, тревоги и набухающего в черепе мозга. Ведь Веню тоже мутит, я это знаю. Он никогда в этом не признаётся, таков уж Веня – даже в самых нечеловечных страданиях он будет улыбаться и говорить, что всё в полном порядке. Подмучивает его, а как же! А из-за его неспособности к опустошению желудка – так, может, ещё и хуже, чем мне, почём теперь знать? Вселенные людей никогда толком не пересекаются. Мы можем только догадываться и предполагать, но никогда, ни разу так до конца и не проникнемся ничьей натурой, кроме своей собственной.
И тем не менее Шуберт, каким бы он мудаком ни был (если был, конечно – нам этого тоже не узнать), сочинял прекрасные вещи».
❤6🔥4👍1
Невестка прислала зарисовку о моей племяннице Стеше:
«Жду Стешу с занятий в коридоре. Не вижу, что происходит, но слышу, что играют в крокодила. Загадывает Стеша. Учительница угадывает: «Идущий человек», Стеша: «нет». Учительница: «Путешественник», Стеша: «нет». Короче, учительница сдается, Стеша: «Это мой дядя Паша, который путешествует по Америке и пьет много пив!»
У меня к Стеше один вопрос: откуда инфа про пиво, если я перестал его пить до того, как она родилась?
К невестке у меня другой вопрос: почему она до сих пор не опубликовала книгу заметок о моей племяхе? (у неё их буквально тысячи)
И наконец у меня вопрос к самому себе, скорее даже претензия: это ж как надо было в своё время бухать, чтобы слухи об этом пронзили годы, достигнув мою племяху аж в 25-ом году третьего тысячелетия?
«Жду Стешу с занятий в коридоре. Не вижу, что происходит, но слышу, что играют в крокодила. Загадывает Стеша. Учительница угадывает: «Идущий человек», Стеша: «нет». Учительница: «Путешественник», Стеша: «нет». Короче, учительница сдается, Стеша: «Это мой дядя Паша, который путешествует по Америке и пьет много пив!»
У меня к Стеше один вопрос: откуда инфа про пиво, если я перестал его пить до того, как она родилась?
К невестке у меня другой вопрос: почему она до сих пор не опубликовала книгу заметок о моей племяхе? (у неё их буквально тысячи)
И наконец у меня вопрос к самому себе, скорее даже претензия: это ж как надо было в своё время бухать, чтобы слухи об этом пронзили годы, достигнув мою племяху аж в 25-ом году третьего тысячелетия?
😁10🔥2👍1
А помните, зимой 2016 года я сел в машину в солнечной Калифорнии и отправился в заснеженную Канаду с ящиком водки в багажнике? Ну так вот вам история, которую я тут откопал под слоем пыльных лет:
«Я сидел за пошарпанным столом хостела и похлебывал свое пиво, когда кто-то постучал меня по плечу.
– Слушай, парень, мы сейчас с Брэдом идем тут недалеко. Музыкальный кружок, что-то типа того. Ну там все играют на разных инструментах, в основном на ударных. Хочешь с нами?
У меня что, на лбу написано – ударник труда и тунеядства? В один глоток я допил свою банку, сходил в комнату за бутылкой вискаря, которую припас для кемпинга, и сказал:
– Ну вот, теперь я готов.
Мы были в Канаде. Декабрь. Не замерзает только виски. Мы стали пить.
Тот, что меня пригласил, был не слишком разговорчивый. Постоянно улыбался, как будто ждал подарков на Новый год. А второй был очевидным алкоголиком и посему постоянно трындел.
– Я сейчас вам покажу, как надо! – кричал он и бежал навстречу редким прохожим, выклянчивая сигарету. Через пять минут у него в руках было пять сигарет.
– Да ты за час можешь три пачки делать! – восхитился я. – Потрясающие способности.
Он дал нам по сигарете. Мы закурили.
– Я в прошлом году, – продолжил он, – был дальнобойщиком! Всю Канаду объездил.
– В Канаде все дальнобойщики – говнюки, – заметил я.
Брэд внимательно посмотрел на меня:
– А я ведь бухой, – говорит.
– Как раз-таки в этом твоя слабость, – проговорил я заплетающимся языком.
– Ну ладно, – он махнул рукой и поддал еще. – Так вот год сидел за баранкой, чуть геморрой не нажил. Потом плюнул на все и уволился. Дальше водопроводы чинил, был подрядчиком, строил всякое косо и вкривь, работал в МакДональдсе. А вы знаете, сколько эти сволочи не сливают масло, в котором херячится вся ваша картошка фри? – ну и в таком духе.
Потом Брэд опять куда-то убежал, по его словам отлить. Мы подождали минут пять и, решив, что либо он заснул в сугробе либо устроился в Бургер Кинг, пошли дальше.
– У тебя хоть имя-то есть? – спросил я.
– Ветер.
– Да, – говорю, – ветрено сегодня. А насчет имени что?
– Это мое имя – Ветер.
– Твою мать, ты что, серьезно?
– Да, – безразлично ответил он.
На нем была яркая красная куртка, шапка с индейскими узорами и длинный разноцветный шарф. Моим именем Ветер даже не поинтересовался. Будто прочитав мои мысли он сказал:
– А зачем? Все эти имена, фамилии? Разве это так важно? Меня как ни назови, останусь-то я таким же, правильно? Что изменится? Да и не хочу я знать всех имен. Это как-то сложно. А хочется, чтобы было легко, понимаешь?
– Угу, – кивнул я, ничего не поняв.
Оказалось, что класс ударных сегодня отменили. Из какого-то кабинета к нам выскочил долговязый мужичок в очках, потирая ладони:
– Ребята, ребята! Вы что-то ищете? Наверное музыкальный класс? Его отменили... Но вы проходите к нам. Мы тут разговариваем об Иисусе.
"Мать моя женщина", – подумал я. Мы с Ветром переглянулись. Этот тип явно подкарауливает тут невинные души и своей костлявой рукой пытается вырвать им сердце, обратив в свою религию.
– Простите, а как ваша секта называется? – невинно поинтересовался я.
– Молодой человек, – он немного выпрямился и от волнения снял очки, – у нас тут разговоры на религиозные темы. Безо всяких сект. Между прочим, мы недолюбливаем секты, – он поднял брови, как бы пытаясь подчеркнуть вескость своего аргумента.
Видимо, как раз это и говорят на первом собрании любой секты. "Мы, товарищи, не приемлем сектантские сообщества. Здесь мы говорим исключительно о всепрощающей религии".
– Так что, – продолжил мужичок, – не хотите поделиться с нами своим опытом и личными историями?
– Дело в том, – сказал я, начиная приближаться к нему, тем самым показывая всю свою готовность на сакральное общение, – что мы только что вдули бутылку вискаря, и я готов поделиться с вами всем сокровенным.
Моя походка была нетвердой. Он отшатнулся от меня и, попятившись назад к двери, сказал:
– Хотя знаете что, приходите наверное завтра... У нас все равно почти полный класс.
Он исчез за дверями, и мы услышали, как тихо поворачивается ключ.
Мы посмеялись.
«Я сидел за пошарпанным столом хостела и похлебывал свое пиво, когда кто-то постучал меня по плечу.
– Слушай, парень, мы сейчас с Брэдом идем тут недалеко. Музыкальный кружок, что-то типа того. Ну там все играют на разных инструментах, в основном на ударных. Хочешь с нами?
У меня что, на лбу написано – ударник труда и тунеядства? В один глоток я допил свою банку, сходил в комнату за бутылкой вискаря, которую припас для кемпинга, и сказал:
– Ну вот, теперь я готов.
Мы были в Канаде. Декабрь. Не замерзает только виски. Мы стали пить.
Тот, что меня пригласил, был не слишком разговорчивый. Постоянно улыбался, как будто ждал подарков на Новый год. А второй был очевидным алкоголиком и посему постоянно трындел.
– Я сейчас вам покажу, как надо! – кричал он и бежал навстречу редким прохожим, выклянчивая сигарету. Через пять минут у него в руках было пять сигарет.
– Да ты за час можешь три пачки делать! – восхитился я. – Потрясающие способности.
Он дал нам по сигарете. Мы закурили.
– Я в прошлом году, – продолжил он, – был дальнобойщиком! Всю Канаду объездил.
– В Канаде все дальнобойщики – говнюки, – заметил я.
Брэд внимательно посмотрел на меня:
– А я ведь бухой, – говорит.
– Как раз-таки в этом твоя слабость, – проговорил я заплетающимся языком.
– Ну ладно, – он махнул рукой и поддал еще. – Так вот год сидел за баранкой, чуть геморрой не нажил. Потом плюнул на все и уволился. Дальше водопроводы чинил, был подрядчиком, строил всякое косо и вкривь, работал в МакДональдсе. А вы знаете, сколько эти сволочи не сливают масло, в котором херячится вся ваша картошка фри? – ну и в таком духе.
Потом Брэд опять куда-то убежал, по его словам отлить. Мы подождали минут пять и, решив, что либо он заснул в сугробе либо устроился в Бургер Кинг, пошли дальше.
– У тебя хоть имя-то есть? – спросил я.
– Ветер.
– Да, – говорю, – ветрено сегодня. А насчет имени что?
– Это мое имя – Ветер.
– Твою мать, ты что, серьезно?
– Да, – безразлично ответил он.
На нем была яркая красная куртка, шапка с индейскими узорами и длинный разноцветный шарф. Моим именем Ветер даже не поинтересовался. Будто прочитав мои мысли он сказал:
– А зачем? Все эти имена, фамилии? Разве это так важно? Меня как ни назови, останусь-то я таким же, правильно? Что изменится? Да и не хочу я знать всех имен. Это как-то сложно. А хочется, чтобы было легко, понимаешь?
– Угу, – кивнул я, ничего не поняв.
Оказалось, что класс ударных сегодня отменили. Из какого-то кабинета к нам выскочил долговязый мужичок в очках, потирая ладони:
– Ребята, ребята! Вы что-то ищете? Наверное музыкальный класс? Его отменили... Но вы проходите к нам. Мы тут разговариваем об Иисусе.
"Мать моя женщина", – подумал я. Мы с Ветром переглянулись. Этот тип явно подкарауливает тут невинные души и своей костлявой рукой пытается вырвать им сердце, обратив в свою религию.
– Простите, а как ваша секта называется? – невинно поинтересовался я.
– Молодой человек, – он немного выпрямился и от волнения снял очки, – у нас тут разговоры на религиозные темы. Безо всяких сект. Между прочим, мы недолюбливаем секты, – он поднял брови, как бы пытаясь подчеркнуть вескость своего аргумента.
Видимо, как раз это и говорят на первом собрании любой секты. "Мы, товарищи, не приемлем сектантские сообщества. Здесь мы говорим исключительно о всепрощающей религии".
– Так что, – продолжил мужичок, – не хотите поделиться с нами своим опытом и личными историями?
– Дело в том, – сказал я, начиная приближаться к нему, тем самым показывая всю свою готовность на сакральное общение, – что мы только что вдули бутылку вискаря, и я готов поделиться с вами всем сокровенным.
Моя походка была нетвердой. Он отшатнулся от меня и, попятившись назад к двери, сказал:
– Хотя знаете что, приходите наверное завтра... У нас все равно почти полный класс.
Он исчез за дверями, и мы услышали, как тихо поворачивается ключ.
Мы посмеялись.
Ветер сказал:
– Ну раз такое дело, может пойдем в бильярд по партейке?
– А что, идея хорошая, – подтвердил я.
Мы опять вышли в зиму.
– Я уже три года по миру езжу, – внезапно заговорил Ветер. – Сам я из Брюсселя, там вся моя семья. Закончил школу, потом универ. Стал работать юристом. Спустя год моя девушка погибла, и у меня мозг развернуло. Я все бросил и с одним рюкзаком уехал куда глаза глядят. Работал в Голландии на ферме, потом в Париже помогал одному квартиру ремонтировать, потом полетел в Австралию, там жестко наркоманил, пока все деньги не кончились, стал бродяжничать. Ездил на попутках, спал на земле. Потом устроился в хостел, поднакопил немного и улетел в Канаду. Тогда был ноябрь, а у меня даже куртки не было. Тоже устроился в хостел и, помню, всю зиму на улицу так ни разу толком и не вышел. Когда потеплело, подался на юг в штаты. Там – опять на ферму, собирал апельсины.
Ветер резко остановился. Мы были на перекрестке.
– Подождешь меня тут? Мне быстро надо свой рюкзак скинуть.
– Ты куда, – говорю.
– Да тут есть у них пристанище для бездомных. Пока там... – и он ушел, грустно хрустя снегом.
Я вспомнил про Брэда. Где сейчас этот бедолага? Зная породу таких людей, я был уверен, что он где-то киряет с новыми собутыльниками. Поразительно, как легко можно найти в городе бесплатную выпивку, если язык у тебя подвешен и за плечами – годы тяжелого алкоголизма.
Я стрельнул у какого-то прохожего сигарету, и тут вернулся Ветер.
– Так вот, – он нахмурил брови, – на чем я там остановился? Ах да – ферма, апельсины. Потом поехал в Индию. Там нашел себе наставника по йоге и медитации. Пробыл в монастыре полгода. Ты не поверишь, от всех этих медитаций я в итоге стал ловить такой кайф – ни с какой наркотой не сравнить, а перепробовал я много. Но все эти два года я почти ни с кем не общался. Делал, что говорили, обменивался репликами типа "да", "нет" и "спасибо" и все. В Индии я понял, что крыша у меня начинает ехать. Я стал диким нелюдимом. Мне никто не был нужен. Я медитировал днями, почти ничего не ел, почти ничего не думал. Потом у меня появились кошмары, я больше не мог нормально спать и я понял, что мне срочно нужно общение. Через силу стал общаться с людьми. За это время, надо сказать, я стал немного придурковатым, поэтому люди с опаской поглядывали в мою стороны. Было сложно найти контакт. Но со временем все стало налаживаться. Я опять вернулся в Канаду, опять устроился в хостел. На сей раз с курткой. И на улицу стал выходить.
Мы дошли до бильярдной. Я угостил Ветра пивом. За интересные истории я всегда угощаю выпивкой.
Мы сыграли три партии. Две я выиграл. Тут откуда ни возьмись появился Брэд – уже накаченный до предела, но еще что-то соображавший.
– Ты где был? – спросили мы.
– Как где? – удивился он. – Отливал, где же еще.
Мы заказали еще пива.
– Вообще тот мужичок из центра культуры, – вспомнил Ветер, – это же дьявол во плоти. Хочет, чтобы все вокруг поверили в то же, что и он. Этот гениальный обман длится уже более двух тысячелетий, понимаешь? А может, это всего лишь следствие человеческой слабости? Дань его порокам? Когда человек слаб, ему нужна вера, чтобы пережить свою боль. Вот он и начинает верить в Иисуса там и прочих. Ну так это ладно, верь себе и верь. А других чего на это подряжать? Зачем все эти собрания, концерты, чтения, молитвы, песни, ладаны, иконы?! Твоя вера – внутри, и ей нельзя ни с кем делиться.
Я почесал затылок и серьезным тоном сказал:
– Ну ты знаешь, Ветер, в Ветхом Завете написано...
Мы засмеялись. Брэд, ничего не услышав, немного подхихикнул.
Когда мы с Ветром уходили, Брэд опять пытался найти себе халявную выпивку. Развлекал кого-то своими историями за барной стойкой.
Я не стал спрашивать Ветра, где его можно найти. Это бесполезно – ты никогда не найдешь вчерашний ветер.
Мы молча пошли по снегу назад в хостел. На следующий день мне нужно было проехать семьсот километров на запад. Меня ждала дорога».
– Ну раз такое дело, может пойдем в бильярд по партейке?
– А что, идея хорошая, – подтвердил я.
Мы опять вышли в зиму.
– Я уже три года по миру езжу, – внезапно заговорил Ветер. – Сам я из Брюсселя, там вся моя семья. Закончил школу, потом универ. Стал работать юристом. Спустя год моя девушка погибла, и у меня мозг развернуло. Я все бросил и с одним рюкзаком уехал куда глаза глядят. Работал в Голландии на ферме, потом в Париже помогал одному квартиру ремонтировать, потом полетел в Австралию, там жестко наркоманил, пока все деньги не кончились, стал бродяжничать. Ездил на попутках, спал на земле. Потом устроился в хостел, поднакопил немного и улетел в Канаду. Тогда был ноябрь, а у меня даже куртки не было. Тоже устроился в хостел и, помню, всю зиму на улицу так ни разу толком и не вышел. Когда потеплело, подался на юг в штаты. Там – опять на ферму, собирал апельсины.
Ветер резко остановился. Мы были на перекрестке.
– Подождешь меня тут? Мне быстро надо свой рюкзак скинуть.
– Ты куда, – говорю.
– Да тут есть у них пристанище для бездомных. Пока там... – и он ушел, грустно хрустя снегом.
Я вспомнил про Брэда. Где сейчас этот бедолага? Зная породу таких людей, я был уверен, что он где-то киряет с новыми собутыльниками. Поразительно, как легко можно найти в городе бесплатную выпивку, если язык у тебя подвешен и за плечами – годы тяжелого алкоголизма.
Я стрельнул у какого-то прохожего сигарету, и тут вернулся Ветер.
– Так вот, – он нахмурил брови, – на чем я там остановился? Ах да – ферма, апельсины. Потом поехал в Индию. Там нашел себе наставника по йоге и медитации. Пробыл в монастыре полгода. Ты не поверишь, от всех этих медитаций я в итоге стал ловить такой кайф – ни с какой наркотой не сравнить, а перепробовал я много. Но все эти два года я почти ни с кем не общался. Делал, что говорили, обменивался репликами типа "да", "нет" и "спасибо" и все. В Индии я понял, что крыша у меня начинает ехать. Я стал диким нелюдимом. Мне никто не был нужен. Я медитировал днями, почти ничего не ел, почти ничего не думал. Потом у меня появились кошмары, я больше не мог нормально спать и я понял, что мне срочно нужно общение. Через силу стал общаться с людьми. За это время, надо сказать, я стал немного придурковатым, поэтому люди с опаской поглядывали в мою стороны. Было сложно найти контакт. Но со временем все стало налаживаться. Я опять вернулся в Канаду, опять устроился в хостел. На сей раз с курткой. И на улицу стал выходить.
Мы дошли до бильярдной. Я угостил Ветра пивом. За интересные истории я всегда угощаю выпивкой.
Мы сыграли три партии. Две я выиграл. Тут откуда ни возьмись появился Брэд – уже накаченный до предела, но еще что-то соображавший.
– Ты где был? – спросили мы.
– Как где? – удивился он. – Отливал, где же еще.
Мы заказали еще пива.
– Вообще тот мужичок из центра культуры, – вспомнил Ветер, – это же дьявол во плоти. Хочет, чтобы все вокруг поверили в то же, что и он. Этот гениальный обман длится уже более двух тысячелетий, понимаешь? А может, это всего лишь следствие человеческой слабости? Дань его порокам? Когда человек слаб, ему нужна вера, чтобы пережить свою боль. Вот он и начинает верить в Иисуса там и прочих. Ну так это ладно, верь себе и верь. А других чего на это подряжать? Зачем все эти собрания, концерты, чтения, молитвы, песни, ладаны, иконы?! Твоя вера – внутри, и ей нельзя ни с кем делиться.
Я почесал затылок и серьезным тоном сказал:
– Ну ты знаешь, Ветер, в Ветхом Завете написано...
Мы засмеялись. Брэд, ничего не услышав, немного подхихикнул.
Когда мы с Ветром уходили, Брэд опять пытался найти себе халявную выпивку. Развлекал кого-то своими историями за барной стойкой.
Я не стал спрашивать Ветра, где его можно найти. Это бесполезно – ты никогда не найдешь вчерашний ветер.
Мы молча пошли по снегу назад в хостел. На следующий день мне нужно было проехать семьсот километров на запад. Меня ждала дорога».
👍11👏4🔥3
Пока то да сё, успел выйти подкаст-интервью со мной, который снимали в прошлом году на Бали. Я уже благополучно забыл, как мы тогда уютно сидели у руин древнего храма, окружённые джунглями, а я выворачивал наружу перед камерой душу, рассказывая о том, как когда-то работал в найме (представляете, да?), был фотографом, музыкантом, прошёл 100-часовой ретрит медитации за 10 дней, участвовал в Бернинг Мэне и всё такое.
Но не стоит верить моим словам!! Вот тут можно посмотреть, как всё было на самом деле.
Ну а если ютюб у вас не того, то можно и послушать нашу сладкую речь вот тут.
Но не стоит верить моим словам!! Вот тут можно посмотреть, как всё было на самом деле.
Ну а если ютюб у вас не того, то можно и послушать нашу сладкую речь вот тут.
❤3
Ну что, мальчики и девочки. Помните, как я с 20 лет мечтал пройти путь Сантьяго? Да, и вот в прошлом году прошёл и меня до сих пор не отпускает. Как следствие, я как сумасшедший фанатик-миссионер (конечно же, не фанатик) хочу поведать об этом пути всем, везде и всегда.
Так вот, в результате всего магического и не очень в чикагской газете появилось интервью со мной про этот самый путь — как я тридцать дней кряду топал 800 км по Испании и почему это нужно сделать не каждому, а КАЖДОМУ и желательно ПРЯМО СЕЙЧАС.
Ссылка на статью вот: https://thereklama.com/pavel-tereshkovets-kazhdyy-shag-eto-shag-k-sebe
Так вот, в результате всего магического и не очень в чикагской газете появилось интервью со мной про этот самый путь — как я тридцать дней кряду топал 800 км по Испании и почему это нужно сделать не каждому, а КАЖДОМУ и желательно ПРЯМО СЕЙЧАС.
Ссылка на статью вот: https://thereklama.com/pavel-tereshkovets-kazhdyy-shag-eto-shag-k-sebe
❤12
Первое, что увидел, заселившись в лофт в Канкуне, — это успокаивающую табличку от хозяев, там говорилось заботливым тоном: у нас воду город подаёт с 8 утра до 4 дня, но вы не переживайте, ибо в здании есть свой собственный РЕЗЕРВУАР, который, как правило, истощается примерно к 5 вечера, потому что кто-то в здании всегда либо забывает выключить воду и сливает весь запас, либо у него протекает сливной бачок в унитазе. И дальше снова: но вы не переживайте, ибо всё равно завтра с 8 утра СНОВА подадут центральную воду!
Меня всё это не на шутку успокоило, потому что было уже 6 вечера, но, видимо, то ли сливной бачок починили, то ли не забыли закрутить кран — вода была, и я никак не мог этому нарадоваться. Представляете, вода! Отбери у человека, как говорится, а потом верни — и предела не будет его счастью.
Меня всё это не на шутку успокоило, потому что было уже 6 вечера, но, видимо, то ли сливной бачок починили, то ли не забыли закрутить кран — вода была, и я никак не мог этому нарадоваться. Представляете, вода! Отбери у человека, как говорится, а потом верни — и предела не будет его счастью.
❤5🐳4💯2
В Новом Орлеане, когда прилетел туда около месяца назад поработать над книгой, мне в первый же день во Французском квартале не стесняясь и даже не переходя на шёпот предложили героин, травку и крэк – на выбор, что душа пожелает. В Сан-Франциско обычно мне предлагали ЛСД или грибы. В Лас-Вегасе и Нью-Йорке, как правило, настаивают на кокаине. А в Мексике вот предлагают раздуплиться марихуаной.
И каждый раз, когда я вежливо отказываюсь чем-либо вмазываться, на меня смотрят с большим удивлением, как будто, мол, очевидно же, что мне требуется доза, вон как скрутило, всем своим видом кричу: срочно нужна наркота, здесь и сейчас!
Правда, понятия не имею, когда это закончится и когда они перестанут втюхивать мне вещества средь бела дня на главных площадях мегаполисов. Мне ни-че-го не надо, отстаньте.
И каждый раз, когда я вежливо отказываюсь чем-либо вмазываться, на меня смотрят с большим удивлением, как будто, мол, очевидно же, что мне требуется доза, вон как скрутило, всем своим видом кричу: срочно нужна наркота, здесь и сейчас!
Правда, понятия не имею, когда это закончится и когда они перестанут втюхивать мне вещества средь бела дня на главных площадях мегаполисов. Мне ни-че-го не надо, отстаньте.
❤8😁1
О чём говорят в Мексике? Я в Тулуме — но это наверное такая же Мексика, как Нью-Йорк — США, — захожу в кафе среди пальм под палящим небом, которое буквально плачет на нас жарой, заказываю завтрак —авокадо-тост, с которым трудно ошибиться даже в самом сердце хаотичной Америки, — и одним ухом подслушиваю разговоры вокруг — делать всё равно нечего. Одни болтают о предназначении, другие про энергии и чакры, у кого какие центры заполнены, а какие жаждут немедленного наполнения, третьи делают расклады таро, и я уже забываю про завтрак — всё хорошо, людям не всё равно, что происходит на самом деле, они думают дальше стен своего жилища и кучки песо в карманах, хотя и это тоже иллюзия, конечно, обыкновенный сон сумасшедшего, но иллюзия гораздо лучшая той, где превалируют обсыпанные бриллиантами дамские сумочки, бессмысленные карьеры, кровавая конкуренция, как будто мы решаем, кто останется в живых, инвестиции долларом в ещё один виртуальный доллар и джентрификация убитых районов Манхеттена с целью выжать из бетона и стекла максимальную прибыль — всё до последней капли.
Бали, Тулум, Седона, Эшвиль, может, части Петербурга, может, Боулдер и ещё много мест, где мне предстоит побывать, — всё это пузыри, на которых переливается заманчивая радуга, но теперь я могу выбирать, в какой из них погрузиться, я вонзаю вилку в желток и он, лопнув, неохотно растекается по белой тарелке вязким пятном, а я слушаю людей и чувствую на своём лице улыбку — побочный эффект нахождения того места, где тебе хорошо, и тех людей, с которыми тебе спокойно. Я вдыхаю запахи Карибского моря, тлеющего едким дымом копала и пота только вышедших с йоги, тут же оккупирующих весь залитый солнцем пятачок ресторана, — они заказывают сто литров матчи и пускаются в пространные разговоры обо всём на свете, кроме материального, — никто не возбуждается при упоминании кадиллака, белых перчаток, гольфа и немокнущей плитки для ванных комнат, приватных джетов и репутационных пожертвований в благотворительный фонд по борьбе с малярией или в поддержку грустящих коал — вот о чём говорят в Мексике, в которой я оказался.
Бали, Тулум, Седона, Эшвиль, может, части Петербурга, может, Боулдер и ещё много мест, где мне предстоит побывать, — всё это пузыри, на которых переливается заманчивая радуга, но теперь я могу выбирать, в какой из них погрузиться, я вонзаю вилку в желток и он, лопнув, неохотно растекается по белой тарелке вязким пятном, а я слушаю людей и чувствую на своём лице улыбку — побочный эффект нахождения того места, где тебе хорошо, и тех людей, с которыми тебе спокойно. Я вдыхаю запахи Карибского моря, тлеющего едким дымом копала и пота только вышедших с йоги, тут же оккупирующих весь залитый солнцем пятачок ресторана, — они заказывают сто литров матчи и пускаются в пространные разговоры обо всём на свете, кроме материального, — никто не возбуждается при упоминании кадиллака, белых перчаток, гольфа и немокнущей плитки для ванных комнат, приватных джетов и репутационных пожертвований в благотворительный фонд по борьбе с малярией или в поддержку грустящих коал — вот о чём говорят в Мексике, в которой я оказался.
❤14👍2🎉1
Зимой 2016 года я сел в машину в Калифорнии и отправился в заснеженную Канаду с ящиком водки в багажнике. Вот история, которую я откопал под слоем пыльных лет:
«Я сидел за пошарпанным столом хостела и похлёбывал свое пиво, когда кто-то постучал меня по плечу.
– Слушай, парень, мы сейчас с Брэдом идем тут недалеко. Музыкальный кружок, что-то типа того. Ну там все играют на разных инструментах, в основном на барабанах. Хочешь с нами?
У меня что, на лбу написано – ударник труда и тунеядства? В один глоток я допил свою банку, сходил в комнату за бутылкой водки, которую припас для кемпинга, и сказал:
– Ну вот, теперь я готов.
Мы были в Канаде. Декабрь. Не замерзает только спирт. Мы стали пить.
Тот, что меня пригласил, был не слишком разговорчивый. Постоянно улыбался, как будто ждал подарков на Новый год. А второй был очевидным алкоголиком и посему постоянно трындел.
– Я сейчас вам покажу, как надо! – кричал он и бежал навстречу редким прохожим, выклянчивая сигарету. Через пять минут у него в руках было пять сигарет.
– Да ты за час можешь три пачки делать! – восхитился я. – Потрясающие способности.
Он дал нам по сигарете. Мы закурили.
– Я в прошлом году, – продолжил он, – был дальнобойщиком! Всю Канаду объездил.
– В Канаде все дальнобойщики – говнюки, – заметил я.
Брэд внимательно посмотрел на меня:
– А я ведь бухой, – говорит.
– Как раз-таки в этом твоя слабость, – проговорил я заплетающимся языком.
– Ну ладно, – он махнул рукой и поддал еще. – Так вот год сидел за баранкой, чуть геморрой не нажил. Потом плюнул на все и уволился. Дальше водопроводы чинил, был подрядчиком, строил всякое косо и вкривь, работал в МакДональдсе. А вы знаете, сколько эти сволочи не сливают масло, в котором херячится вся ваша картошка фри? – ну и в таком духе.
Потом Брэд опять куда-то убежал, по его словам отлить. Мы подождали минут пять и, решив, что либо он заснул в сугробе либо устроился в Бургер Кинг, пошли дальше.
– У тебя хоть имя-то есть? – спросил я.
– Ветер.
– Да, – говорю, – ветрено сегодня. А насчет имени что?
– Это мое имя – Ветер.
– Твою мать, ты что, серьёзно?
– Да, – безразлично ответил он.
На нем была яркая красная куртка, шапка с индейскими узорами и длинный разноцветный шарф. Моим именем Ветер даже не поинтересовался. Будто прочитав мои мысли он сказал:
– А зачем? Все эти имена, фамилии? Разве это так важно? Меня как ни назови, останусь-то я таким же, правильно? Что изменится? Да и не хочу я знать всех имен. Это как-то сложно. А хочется, чтобы было легко, понимаешь?
– Угу, – кивнул я, ничего не поняв.
Оказалось, что класс ударных сегодня отменили. Из какого-то кабинета к нам выскочил долговязый мужичок в очках, потирая ладони:
– Ребята, ребята! Вы что-то ищете? Наверное музыкальный класс? Его отменили... Но вы проходите к нам. Мы тут разговариваем об Иисусе.
"Мать моя женщина", – подумал я. Мы с Ветром переглянулись. Этот тип явно подкарауливает тут невинные души и своей костлявой рукой пытается вырвать им сердце, обратив в свою религию.
– Простите, а как ваша секта называется? – невинно поинтересовался я.
– Молодой человек, – он немного выпрямился и от волнения снял очки, – у нас тут разговоры на религиозные темы. Безо всяких сект. Между прочим, мы недолюбливаем секты, – он поднял брови, как бы пытаясь подчеркнуть вескость своего аргумента.
Видимо, как раз это и говорят на первом собрании любой секты. "Мы, товарищи, не приемлем сектантские сообщества. Здесь мы говорим исключительно о всепрощающей религии".
– Так что, – продолжил мужичок, – не хотите поделиться с нами своим опытом и личными историями?
– Дело в том, – сказал я, начиная приближаться к нему, тем самым показывая всю свою готовность на сакральное общение, – что мы только что вдули бутылку водяры, и я готов поделиться с вами всем сокровенным.
Моя походка была нетвердой. Он отшатнулся от меня и, попятившись назад к двери, сказал:
– Хотя знаете что, приходите наверное завтра... У нас все равно почти полный класс.
Он исчез за дверями, и мы услышали, как тихо поворачивается ключ.
Мы посмеялись. Ветер сказал:
«Я сидел за пошарпанным столом хостела и похлёбывал свое пиво, когда кто-то постучал меня по плечу.
– Слушай, парень, мы сейчас с Брэдом идем тут недалеко. Музыкальный кружок, что-то типа того. Ну там все играют на разных инструментах, в основном на барабанах. Хочешь с нами?
У меня что, на лбу написано – ударник труда и тунеядства? В один глоток я допил свою банку, сходил в комнату за бутылкой водки, которую припас для кемпинга, и сказал:
– Ну вот, теперь я готов.
Мы были в Канаде. Декабрь. Не замерзает только спирт. Мы стали пить.
Тот, что меня пригласил, был не слишком разговорчивый. Постоянно улыбался, как будто ждал подарков на Новый год. А второй был очевидным алкоголиком и посему постоянно трындел.
– Я сейчас вам покажу, как надо! – кричал он и бежал навстречу редким прохожим, выклянчивая сигарету. Через пять минут у него в руках было пять сигарет.
– Да ты за час можешь три пачки делать! – восхитился я. – Потрясающие способности.
Он дал нам по сигарете. Мы закурили.
– Я в прошлом году, – продолжил он, – был дальнобойщиком! Всю Канаду объездил.
– В Канаде все дальнобойщики – говнюки, – заметил я.
Брэд внимательно посмотрел на меня:
– А я ведь бухой, – говорит.
– Как раз-таки в этом твоя слабость, – проговорил я заплетающимся языком.
– Ну ладно, – он махнул рукой и поддал еще. – Так вот год сидел за баранкой, чуть геморрой не нажил. Потом плюнул на все и уволился. Дальше водопроводы чинил, был подрядчиком, строил всякое косо и вкривь, работал в МакДональдсе. А вы знаете, сколько эти сволочи не сливают масло, в котором херячится вся ваша картошка фри? – ну и в таком духе.
Потом Брэд опять куда-то убежал, по его словам отлить. Мы подождали минут пять и, решив, что либо он заснул в сугробе либо устроился в Бургер Кинг, пошли дальше.
– У тебя хоть имя-то есть? – спросил я.
– Ветер.
– Да, – говорю, – ветрено сегодня. А насчет имени что?
– Это мое имя – Ветер.
– Твою мать, ты что, серьёзно?
– Да, – безразлично ответил он.
На нем была яркая красная куртка, шапка с индейскими узорами и длинный разноцветный шарф. Моим именем Ветер даже не поинтересовался. Будто прочитав мои мысли он сказал:
– А зачем? Все эти имена, фамилии? Разве это так важно? Меня как ни назови, останусь-то я таким же, правильно? Что изменится? Да и не хочу я знать всех имен. Это как-то сложно. А хочется, чтобы было легко, понимаешь?
– Угу, – кивнул я, ничего не поняв.
Оказалось, что класс ударных сегодня отменили. Из какого-то кабинета к нам выскочил долговязый мужичок в очках, потирая ладони:
– Ребята, ребята! Вы что-то ищете? Наверное музыкальный класс? Его отменили... Но вы проходите к нам. Мы тут разговариваем об Иисусе.
"Мать моя женщина", – подумал я. Мы с Ветром переглянулись. Этот тип явно подкарауливает тут невинные души и своей костлявой рукой пытается вырвать им сердце, обратив в свою религию.
– Простите, а как ваша секта называется? – невинно поинтересовался я.
– Молодой человек, – он немного выпрямился и от волнения снял очки, – у нас тут разговоры на религиозные темы. Безо всяких сект. Между прочим, мы недолюбливаем секты, – он поднял брови, как бы пытаясь подчеркнуть вескость своего аргумента.
Видимо, как раз это и говорят на первом собрании любой секты. "Мы, товарищи, не приемлем сектантские сообщества. Здесь мы говорим исключительно о всепрощающей религии".
– Так что, – продолжил мужичок, – не хотите поделиться с нами своим опытом и личными историями?
– Дело в том, – сказал я, начиная приближаться к нему, тем самым показывая всю свою готовность на сакральное общение, – что мы только что вдули бутылку водяры, и я готов поделиться с вами всем сокровенным.
Моя походка была нетвердой. Он отшатнулся от меня и, попятившись назад к двери, сказал:
– Хотя знаете что, приходите наверное завтра... У нас все равно почти полный класс.
Он исчез за дверями, и мы услышали, как тихо поворачивается ключ.
Мы посмеялись. Ветер сказал:
– Ну раз такое дело, может пойдем в бильярд по партейке?
– А что, идея хорошая, – подтвердил я.
Мы опять вышли в зиму.
– Я уже три года по миру езжу, – внезапно заговорил Ветер. – Сам я из Брюсселя, там вся моя семья. Закончил школу, потом универ. Стал работать юристом. Спустя год моя девушка погибла, и у меня мозг развернуло. Я все бросил и с одним рюкзаком уехал куда глаза глядят. Работал в Голландии на ферме, потом в Париже помогал одному квартиру ремонтировать, потом полетел в Австралию, там жестко наркоманил, пока все деньги не кончились, стал бродяжничать. Ездил на попутках, спал на земле. Потом устроился в хостел, поднакопил немного и улетел в Канаду. Тогда был ноябрь, а у меня даже куртки не было. Тоже устроился в хостел и, помню, всю зиму на улицу так ни разу толком и не вышел. Когда потеплело, подался на юг в штаты. Там – опять на ферму, собирал апельсины.
Ветер резко остановился. Мы были на перекрестке.
– Подождешь меня тут? Мне быстро надо свой рюкзак скинуть.
– Ты куда, – говорю.
– Да тут есть у них пристанище для бездомных. Пока там... – и он ушел, грустно хрустя снегом.
Я вспомнил про Брэда. Где сейчас этот бедолага? Зная породу таких людей, я был уверен, что он где-то киряет с новыми собутыльниками. Поразительно, как легко можно найти в городе бесплатную выпивку, если язык у тебя подвешен и за плечами – годы тяжелого алкоголизма.
Я стрельнул у какого-то прохожего сигарету, и тут вернулся Ветер.
– Так вот, – он нахмурил брови, – на чем я там остановился? Ах да – ферма, апельсины. Потом поехал в Индию. Там нашел себе наставника по йоге и медитации. Пробыл в монастыре полгода. Ты не поверишь, от всех этих медитаций я в итоге стал ловить такой кайф – ни с какой наркотой не сравнить, а перепробовал я много. Но все эти два года я почти ни с кем не общался. Делал, что говорили, обменивался репликами типа "да", "нет" и "спасибо" и все. В Индии я понял, что крыша у меня начинает ехать. Я стал диким нелюдимом. Мне никто не был нужен. Я медитировал днями, почти ничего не ел, почти ничего не думал. Потом у меня появились кошмары, я больше не мог нормально спать и я понял, что мне срочно нужно общение. Через силу стал общаться с людьми. За это время, надо сказать, я стал немного придурковатым, поэтому люди с опаской поглядывали в мою стороны. Было сложно найти контакт. Но со временем все стало налаживаться. Я опять вернулся в Канаду, опять устроился в хостел. На сей раз с курткой. И на улицу стал выходить.
Мы дошли до бильярдной. Я угостил Ветра пивом. За интересные истории я всегда угощаю выпивкой.
Мы сыграли три партии. Две я выиграл. Тут откуда ни возьмись появился Брэд – уже накаченный до предела, но еще что-то соображавший.
– Ты где был? – спросили мы.
– Как где? – удивился он. – Отливал, где же еще.
Мы заказали еще пива.
– Вообще тот мужичок из центра культуры, – вспомнил Ветер, – это же дьявол во плоти. Хочет, чтобы все вокруг поверили в то же, что и он. Этот гениальный обман длится уже более двух тысячелетий, понимаешь? А может, это всего лишь следствие человеческой слабости? Дань его порокам? Когда человек слаб, ему нужна вера, чтобы пережить свою боль. Вот он и начинает верить в Иисуса там и прочих. Ну так это ладно, верь себе и верь. А других чего на это подряжать? Зачем все эти собрания, концерты, чтения, молитвы, песни, ладаны, иконы?! Твоя вера – внутри, и ей нельзя ни с кем делиться.
Я почесал затылок и серьезным тоном сказал:
– Ну ты знаешь, Ветер, в Ветхом Завете написано...
Мы засмеялись. Брэд, ничего не услышав, немного подхихикнул.
Когда мы с Ветром уходили, Брэд опять пытался найти себе халявную выпивку. Развлекал кого-то своими историями за барной стойкой.
Я не стал спрашивать Ветра, где его можно найти. Это бесполезно – ты никогда не найдешь вчерашний ветер.
Мы молча пошли по снегу назад в хостел. На следующий день мне нужно было проехать семьсот километров на запад. Меня ждала дорога».
– А что, идея хорошая, – подтвердил я.
Мы опять вышли в зиму.
– Я уже три года по миру езжу, – внезапно заговорил Ветер. – Сам я из Брюсселя, там вся моя семья. Закончил школу, потом универ. Стал работать юристом. Спустя год моя девушка погибла, и у меня мозг развернуло. Я все бросил и с одним рюкзаком уехал куда глаза глядят. Работал в Голландии на ферме, потом в Париже помогал одному квартиру ремонтировать, потом полетел в Австралию, там жестко наркоманил, пока все деньги не кончились, стал бродяжничать. Ездил на попутках, спал на земле. Потом устроился в хостел, поднакопил немного и улетел в Канаду. Тогда был ноябрь, а у меня даже куртки не было. Тоже устроился в хостел и, помню, всю зиму на улицу так ни разу толком и не вышел. Когда потеплело, подался на юг в штаты. Там – опять на ферму, собирал апельсины.
Ветер резко остановился. Мы были на перекрестке.
– Подождешь меня тут? Мне быстро надо свой рюкзак скинуть.
– Ты куда, – говорю.
– Да тут есть у них пристанище для бездомных. Пока там... – и он ушел, грустно хрустя снегом.
Я вспомнил про Брэда. Где сейчас этот бедолага? Зная породу таких людей, я был уверен, что он где-то киряет с новыми собутыльниками. Поразительно, как легко можно найти в городе бесплатную выпивку, если язык у тебя подвешен и за плечами – годы тяжелого алкоголизма.
Я стрельнул у какого-то прохожего сигарету, и тут вернулся Ветер.
– Так вот, – он нахмурил брови, – на чем я там остановился? Ах да – ферма, апельсины. Потом поехал в Индию. Там нашел себе наставника по йоге и медитации. Пробыл в монастыре полгода. Ты не поверишь, от всех этих медитаций я в итоге стал ловить такой кайф – ни с какой наркотой не сравнить, а перепробовал я много. Но все эти два года я почти ни с кем не общался. Делал, что говорили, обменивался репликами типа "да", "нет" и "спасибо" и все. В Индии я понял, что крыша у меня начинает ехать. Я стал диким нелюдимом. Мне никто не был нужен. Я медитировал днями, почти ничего не ел, почти ничего не думал. Потом у меня появились кошмары, я больше не мог нормально спать и я понял, что мне срочно нужно общение. Через силу стал общаться с людьми. За это время, надо сказать, я стал немного придурковатым, поэтому люди с опаской поглядывали в мою стороны. Было сложно найти контакт. Но со временем все стало налаживаться. Я опять вернулся в Канаду, опять устроился в хостел. На сей раз с курткой. И на улицу стал выходить.
Мы дошли до бильярдной. Я угостил Ветра пивом. За интересные истории я всегда угощаю выпивкой.
Мы сыграли три партии. Две я выиграл. Тут откуда ни возьмись появился Брэд – уже накаченный до предела, но еще что-то соображавший.
– Ты где был? – спросили мы.
– Как где? – удивился он. – Отливал, где же еще.
Мы заказали еще пива.
– Вообще тот мужичок из центра культуры, – вспомнил Ветер, – это же дьявол во плоти. Хочет, чтобы все вокруг поверили в то же, что и он. Этот гениальный обман длится уже более двух тысячелетий, понимаешь? А может, это всего лишь следствие человеческой слабости? Дань его порокам? Когда человек слаб, ему нужна вера, чтобы пережить свою боль. Вот он и начинает верить в Иисуса там и прочих. Ну так это ладно, верь себе и верь. А других чего на это подряжать? Зачем все эти собрания, концерты, чтения, молитвы, песни, ладаны, иконы?! Твоя вера – внутри, и ей нельзя ни с кем делиться.
Я почесал затылок и серьезным тоном сказал:
– Ну ты знаешь, Ветер, в Ветхом Завете написано...
Мы засмеялись. Брэд, ничего не услышав, немного подхихикнул.
Когда мы с Ветром уходили, Брэд опять пытался найти себе халявную выпивку. Развлекал кого-то своими историями за барной стойкой.
Я не стал спрашивать Ветра, где его можно найти. Это бесполезно – ты никогда не найдешь вчерашний ветер.
Мы молча пошли по снегу назад в хостел. На следующий день мне нужно было проехать семьсот километров на запад. Меня ждала дорога».
❤8👍4
Посиди пять минут в тишине. Где этот грохот всего, что обрушилось на тебя за последние десятилетия?
Тяжёлая свинцовая перина, придавившая тебя к камню. Не сдвинуться, только вязкая смола прошлого обволакивает каждую твою минуту, каждое воспоминание и каждое сейчас. Лабиринт, из которого никогда не выбраться.
Мраморные безликие стены ведут тебя дальше — всё темнее впереди, а далёкое прошлое тускнеет, то прошлое, когда казалось, что вместо стен шелестят камыши на соседнем озере и запах воздуха сладковат, пошловат и приторен.
Посиди в тишине этого мрака — там, где удары сердца глухо разносятся по мёртвым коридорам и никогда не возвращаются назад. Ты знаешь, что что-то потерялось, но оно слишком далеко и это невозможно вспомнить. Тебе страшно, но ты садишься — и начинаешь слушать.
Так что же в тишине?
Тяжёлая свинцовая перина, придавившая тебя к камню. Не сдвинуться, только вязкая смола прошлого обволакивает каждую твою минуту, каждое воспоминание и каждое сейчас. Лабиринт, из которого никогда не выбраться.
Мраморные безликие стены ведут тебя дальше — всё темнее впереди, а далёкое прошлое тускнеет, то прошлое, когда казалось, что вместо стен шелестят камыши на соседнем озере и запах воздуха сладковат, пошловат и приторен.
Посиди в тишине этого мрака — там, где удары сердца глухо разносятся по мёртвым коридорам и никогда не возвращаются назад. Ты знаешь, что что-то потерялось, но оно слишком далеко и это невозможно вспомнить. Тебе страшно, но ты садишься — и начинаешь слушать.
Так что же в тишине?
❤10
Всё было придумано за тебя кем-то, эта громада воздвигнута не тобой. Ты принял её как эстафетную палочку. Ты же замечал, как все вокруг несутся к смерти, упрекая тебя в том, что ты не хочешь жить?
Ты в тишине, в которой миг становится вечностью. А все бегут, пока ты сидишь и слушаешь, как мимо проносятся их тяжёлые шаги, ты слушаешь, как от них на тебя несётся волна самообмана, статуса и хороших зубов, как у настоящей скаковой лошади. На трибуне рёв — кто кого обскачет, у кого будет медаль, которую через неделю забудут, а в следующем поколении переплавят на чьи-нибудь серёжки, серёжки какой-нибудь богатой привередливой старушки из Бронкса. Королевы Англии давно с нами нет, но разве вы думали о ней сегодня?
Пусть дадут мне порох — я посыплю им крыльцо. Пусть краской замажут окна — мы с тобой будем сидеть, пока теплом своих тел не расплавим свинец, что обожжёт нам ноги. Но мы будем сидеть — и слушать рёв тишины и случайной беспечности, родившейся из ничего и из которой всё равно ничего не получится.
Как не было всего — ни улиц, ни фонарей, ни стен из мрамора, придуманных нами; как не было всего — ни мира, ни мгновений, ни того тусклого света в самом начале, который ты до сих пор ещё немного помнишь, ведь там была надежда и по утрам тебе в почтовый ящик пока ещё не клали испачканные чернилами куски бумаги, этой маринованной бесчеловечности, заменившей собой небо.
Так никогда этого всего и не будет. И лишь одно ты в силах сделать: остановится, сесть и начать зачем-то слушать.
Ты в тишине, в которой миг становится вечностью. А все бегут, пока ты сидишь и слушаешь, как мимо проносятся их тяжёлые шаги, ты слушаешь, как от них на тебя несётся волна самообмана, статуса и хороших зубов, как у настоящей скаковой лошади. На трибуне рёв — кто кого обскачет, у кого будет медаль, которую через неделю забудут, а в следующем поколении переплавят на чьи-нибудь серёжки, серёжки какой-нибудь богатой привередливой старушки из Бронкса. Королевы Англии давно с нами нет, но разве вы думали о ней сегодня?
Пусть дадут мне порох — я посыплю им крыльцо. Пусть краской замажут окна — мы с тобой будем сидеть, пока теплом своих тел не расплавим свинец, что обожжёт нам ноги. Но мы будем сидеть — и слушать рёв тишины и случайной беспечности, родившейся из ничего и из которой всё равно ничего не получится.
Как не было всего — ни улиц, ни фонарей, ни стен из мрамора, придуманных нами; как не было всего — ни мира, ни мгновений, ни того тусклого света в самом начале, который ты до сих пор ещё немного помнишь, ведь там была надежда и по утрам тебе в почтовый ящик пока ещё не клали испачканные чернилами куски бумаги, этой маринованной бесчеловечности, заменившей собой небо.
Так никогда этого всего и не будет. И лишь одно ты в силах сделать: остановится, сесть и начать зачем-то слушать.
❤6🔥4
Из одного моего рассказа — повеселило: «Девушка была на каблуках и, таким образом, выходила выше моего роста. Поначалу это меня малость смутило, но потом я решил, что в постель она ложиться в каблуках не станет».
❤6