Одной рукой читаю «Силу воли», другой – жру шоколад и кофе. По-моему, придётся перечитать книгу ещё раз.

Диджитал ноумэдс, как они себя называют, фрилансеры, все те, кто обожает Бали настолько, что живёт там больше 183 дней в году, поклонники движения FIRE, чьи потребности покрываются пассивным доходом, включая ренту от двушки в центре Москвы, – все они не оплот двадцать первого века, как может сперва показаться.

В моих руках чудесным образом (не спрашивайте каким) оказалась потрёпанная книга Генриха Гейне, судя по штампам на семнадцатой странице, позаимствованная в 1949 году из библиотеки Гродненского суконного комбината. Так вот, Гейне пишет: «Теперь же система государственных бумаг даёт этим людям свободу выбирать себе любое местопребывание; ничего не делая, они всюду могут жить на проценты от своих государственных бумаг, своего портативного состояния, и они сплачиваются воедино и представляют собой истинную силу столиц». А Генрих Гейне – это, на секундочку, дремучие 1800-ые, и уже тогда изощрённые умы с головой погружались в новый трэвел-лайфстайл, ворочая облигациями и векселями.

А мы, то есть они, эти цифровые кочевники, получается, лишь продолжатели давно придуманных традиций быть в одном месте, а зарабатывать в другом. И тут я с ужасом представил, какая волна отгламуренных фоток с пластиковыми лицами и инструкциями о том, как заработать бабло из воздуха, захлестнула бы наше столетие, если бы во времена Гейне был инстаграм…

Все те места, где я путешествую, – везде я оставляю частичку себя. Я смотрю на фотографии месячной давности, где запечатлена уютная солнечная кухня одной агроусадьбы, где я останавливался в июле, и понимаю, что там остались мои дни, проведенные в беспечности и покое, в наблюдении за неспешным разгоранием солнца низко над горизонтом, во вслушивании в перепевы птиц и в попытках понять, кто из них какая птица, в яростном расчёсывании комариных укусов и мыслях о том, как хочется не просто однажды поменять свою жизнь, а менять её постоянно, чтобы чемодан всегда был открытым. Там остался я прежний, месячной давности Павлик, среди этих вроде бы хаотично разбросанных сковородок, кастрюль и стаканов, среди мёда, фруктов и свежих овощей, вроде бы хаотично, но на самом деле с тонким расчётом, то есть каждая вещь на своём месте и иного места здесь у неё быть просто не может. И вот я хочу чувствовать себя так же, как чувствовали себя эти сковородки, чашки и кастрюли с мёдом и овощами – на своём месте, единственном и неповторимом, и чтобы не было больше других мест, куда хочется, куда кто-то или что-то зовёт, когда нужно меняться не раз и навсегда, а – постоянно и настойчиво. Но, может, эта неусидчивость и есть то самое место, после которого все поездки куда-либо становятся просто бессмысленными и ненужными? Доска, нож, вилка – всё там, где оно должно быть, и там же – я тот, который пробыл энное количество дней и ночей на усадьбах мира, смотря на звёзды и слизывая с них сизую лунную росу. Я вижу эту фотографию и понимаю другое: за оставленное мной там я взамен получил гораздо больше, что и вовсе описать словами никак не удастся. Это воспоминания, ностальгия, полуночный бред прошлых искр? Всё не то, хотя вроде и близко. Это смысл, этап, вдохновение? Боязнь того, что будешь вспоминать ощущения по фотографиям, ловя еле уловимую сладость на губах? Страх, что, однажды уехав, уже никогда не вернёшься. Да, да и да, и ещё много раз да, но это как говорить, что утро всегда раннее, прозрачное, многобещающее и терпимое – всё так, но это только хождение вокруг да около. Разве можно словами исчерпать суть утреннего часа? Если бы кому это и удалось – то после такого отпала бы надобность в поэзии, потому что всё уже было бы сказано и нельзя было бы сказать лучше. Но плен слов и образов заставляет меня снова в мыслях посещать те места, где я когда-то оставил свои воспоминания, чтобы дальше в жизни их иногда собирать и к ним приближаться, но лишь приближаться – я чувствую себя больше как в музее: вот экспонат, я могу подойти, понюхать, ощутить, но дотрагиваться нельзя и на тебя уже искоса и слегка нервозно поглядывает хранительница зала. Все эти места объединяются в один бесконечный холл, который даёт мне гораздо больше, чем сам он думает, что может дать. И я с благодарностью засыпаю на бриллиантовой подушке.

Писатель без книги обнаружил свою книгу, которая ещё не совсем книга, в лонг-листе литературной премии «ФИКШН35». Во-первых, приятно, потому что это значит, что мне ещё не тридцать пять (на премию выдвигают только авторов младше этой ужасающей цифры). Во-вторых, приятно, потому что все списки, как правило, это что-то не очень положительное, вроде списка больных, подозреваемых или должников и т.д., а тут сразу – в приятный список, не связанный ни с болезнями, ни с криминалом. В-третьих, приятно, потому что обнаружил своё имя абсолютно случайно: листал от безделья длинный список номинантов и вдруг смотрю – что-то подозрительно знакомое…

Так что не скупитесь, дамы и господа, и поздравьте с тем, что меня и роман «В бреду» лишили списочной девственности. Это в тот момент, когда я уже почти неделю словесно бесплоден и не могу выдавить из себя ни строчки.

Напоминает ситуацию с трудоустройством: чтобы взяли на работу, требуется опыт, а чтобы его получить, нужно сначала устроиться на работу… Здесь то же самое. Чем чаще тебя выдвигают на премии, тем, должно быть, больше хочется писать, но чтобы чаще выдвигали, нужно больше писать ещё до того, как тебя куда-нибудь выдвинули, и тому подобное.

Мало того, я как раз на прошлой неделе посмотрел трёхсерийный фильм «Хемингуэй» – как поганец с лёгкой подачи божественной руки, наподобие Марадоны, бомбил книги одну за другой. Зато вот начиная с пятидесятых дело пошло уже не так гладко – и тут от осознания чужой беспомощности легчает. Оказывается, не только ты ходишь вокруг стола, заложив руки за спину, а на ум приходят только сиамские близнецы, сервелат и демократия – сколько раз такое бывалр. У вас бывало?

Чем меньше пишешь, тем больше кажется, что пишут другие. Наказание за выбор непопулярной профессии. Со временем, говорят, привыкаешь.

А я привыкаю к тому, что каким-то чудом угодил в приятный список.

«А мне утром завтра вставать и работать с дебилами, но я же не ною», – сказала кому-то девушка на пляже за моей спиной.

Заказал последнюю книгу Мураками «Писатель как профессия». Из того, что читал по выдержкам, он много пишет, как каждый писатель страдает, страдает и должен страдать, ибо без страданий книги почти не рождаются.

Это, наверно, странно, но как же прекрасно, когда у тебя словесный запор, знать, что с таким запором ты не один и даже мастера слова частенько от него страдают. В немецком есть ёмкое понятие Schadenfreude, но это немного другое, а вот термина, обозначающего облегчение от осознания, что ты не один борешься со своими демонами, я пока не нашёл.

У вас есть шанс себя им увековечить.

Мураками пишет: «Чем с большей лёгкостью любой из нас делается ньюсмейкером, комментатором или экспертом, тем тревожней и бездумней становится мир».

Что ж, хочу всех нас с вами поздравить. Получается, живём мы теперь в самом тревожном и бездумном мире.

Читаю «Жжёный сахар» Авни Доши, вошедший в шорт-лист «Букеровской премии» этого года, и думаю, о чём написать свою следующую книгу. Обычно меня мало интересуют премии, но тут понравилось название – «Жжёный сахар», сразу вспоминаешь детство и ложки, в которых мы плавили сахар над плитой.

Я падок на хорошие названия и обложки. В принципе мне можно втюхать что угодно, даже «Майн кампф» или Маринину, если снабдить их красивой обложкой.

Вообще я немного удивлён, потому что очень мало современников, которых я могу читать и которые бы мне нравились. Я могу читать Олю Бешлей и Таню Замировскую. Кого ещё? Да почти никого. Вот теперь ещё и Авни Доши могу. Может быть, я могу её читать, потому что стиль очень напоминает Паланика, которого я прочитал, ещё будучи студентом. Этакий лёгкий Паланик, перенесённый в реалии индийского быта, без жести и ужасов про младенцев.

Кстати, во многих книгах Паланика обложки были откровенно не очень, и я всё равно их с удовольствием читал. Наверное, потому что в мягкой обложке? Я терпеть не могу твёрдый переплёт…

Между прочим, «Жжёный сахар» – пример наиубогейшей обложки, да ещё и твёрдый переплёт. Именно поэтому я купил её в электронной версии.

По моим оптимистическим прогнозам, понадобится ещё пару месяцев, чтобы закончить работу над последним романом, а в голове уже копошатся мысли о следующем. Я тезисно вписываю в заметки то, о чём можно будет написать и как именно будет происходить написание. Один из пунктов, например, звучит так: «Без матов», – но я пока что не уверен, что получится.

Я думал, кассирша меня соблазняет долгим томным взглядом, пока через пару секунд она не сказала: «Наденьте, пожалуйста, маску».

Что немедленно напомнило мне об отсутствии личной инициативы и какой-либо ответственности у большинства, с кем меня ежедневно сталкивает жизнь. Я как-то недавно покупал цветы. В букете оказалось восемь бутонов. Я человек суеверный, поэтому через две минуты пришёл обратно.

– Хочу вернуть букет, — сказал я.

Две женщины за прилавком бросились меня уговаривать взять другой, но другие мне не нравились. Тогда одна начала сбивчиво что-то тараторить про то, чтобы я приходил завтра, когда здесь будет бухгалтер, а ещё лучше послезавтра, когда он точно здесь будет, тогда они смогут всё сделать, оформить возврат и так далее, а так они бессильны, вернуть только что вручённые им деньги не могут и вообще не положено. Я терпеливо смотрел на часы. Вторая, ещё пару минут назад уплетавшая в соседней каморке доширак, выскочила оттуда как ошпаренная и принялась яростно кивать и поддакивать первой, мол, видите, она вам всё правильно говорит, а вы тут какой-то возврат хотите, ишь ты, купили значит купили!

– Я просто хочу вернуть этот чёртов букет, – повторил я, спокойно смотря им в глаза.

Последовал ответ, который обычно приводит оппонента в тупик, а из тупика один выход – развернуться и уйти, ничего не добившись:

– И что мне, по-вашему, делать?

Они хотели, чтобы я сказал им, что делать. Но я уже сказал до этого, поэтому применил ещё более тупиковую тактику: продолжил молча, не произнося ни слова, на них смотреть.

Смутившись отсутствием реакции, они что-то заговорили наперебой, начали задавать вопросы, не получая ответов, то и дело срывались на крик, но когда ни одна из провокаций не сработала, первая женщина опустила плечи, достала из кассы деньги и со вздохом положила две бумажки на стол. Я отдал букет, забрал деньги и ушёл.

– Смотрите, это в первый и последний раз! Я вам обещаю, больше такого, когда вы придёте, не будет! — кричала мне вслед первая.

А вторая добавляла, погромче, чтобы мне хорошо было слышно:

– Это ж надо, какой нахал!

Мне кажется, они не в курсе, что в городе точек продажи цветов гораздо больше одной. И вообще странно, почему они решили, что я сюда вернусь?

Я думал, зачем был весь этот спектакль. Папа предположил, что сделать возврат было бы добровольным проявлением личной ответственности. А кому хочется проявлять ответственность? Ещё и добровольно. Наш человек ждёт чётких инструкций свыше, как лучше жить и как жить не надо.

Но, по крайней мере, они не попросили меня надеть маску.

И если завтра всем кассирам объявят, что отныне покупатели ни в коем случае не должны быть в масках, то все тут же с облегчением бросятся это исполнять, даже не задумываясь о деталях. А сегодня пока просят их надеть. Даже те, кто раньше, возможно, с пренебрежением называл маски «намордниками» и смеялся над теми, кто их носит.

Я забрал свой чай.

Надо научиться отличать флирт от испытующего взгляда на того, кто не соблюдает общественные нормы.

Неоднозначное понятие. Если оглядеться, то становится очевидным, что дрёма не единственное неоднозначное понятие. Что всё вокруг и есть – дрёма. И для кого-то это мочка у кнутовщика, для кого-то растение, а для кого-то – сладкий полусон, из которого так не хочется пробуждаться.

Я не большой поклонник Воннегута, но тут в одном предложении ему удалось довольно неплохо описать состояние многих писателей: «Садясь писать, я чувствую себя словно безрукий и безногий инвалид с карандашом, зажатым во рту».

Такое бывает и у меня, хотя не так уж часто. Наверное, надо этому радоваться. Я радуюсь. Обычно я чувствую себя либо на подъёме, потому что выпил уже чашку крепкого чая, либо немного подавленным, потому что не знаю, о чём буду писать дальше.

Эта подавленность и есть та словесная импотенция, которую Воннегут осторожно называет «инвалидностью».

Но есть и вторая ситуация.

Это состояние творческого оцепенения больше характерно для тех моментов, когда ты эмоционально истощён и вместо того, чтобы шлёпать по задницам хихикающих манекенщиц, ты, как истинный стоик и извращенец, сидишь в одиночестве перед экраном и пытаешься выдавить из себя хоть несколько связных предложений. И, конечно, ничего из этого не получается. С каждой минутой ты только больше и больше себя насилуешь, погружаясь в отчаяние и доходя до апогея, когда наконец плюешь на всё и идёшь в одно рыло жрать бурбон.

Не надо так. Не надо насилия и крайних мер. Может, у Воннегута были свои способы. Может, ему нравилось это состояние текстовой инвалидности, как знать. Все мы немного того, что уж тут. Может, он испытвал нечто подобное каждый раз, как садился писать, даже после чашки чая.

Так или иначе, состояние это знакомо почти каждому, кто ежедневно орудует словом.

Раньше я злился и бросался в людей твёрдыми предметами (я же не пью), а потом немного зачиллил и встречаю теперь оцепенение распростёртыми объятиями, как старого друга, с которым мы немного погудим, а наутро я беспощадно выставлю его на улицу.

И тогда я снова сажусь писать.

Один из жутких снов, которые меня преследуют, – это что на третий день стоического голодания я вдруг забываю, что голодаю, и случайно съедаю яблоко. А потом стою, как дурак, и озадаченно чешу затылок.

Но кошмар похуже – это когда на пятый год вегетарианства кто-то подсовывает мне в суп говядину (такое было).

«Дорогое “Эксмо”!

Пишет вам белорусский писатель, Павел Терешковец. В мои руки недавно попала книга Мураками «Писатель как профессия», вышедшая в вашем издательстве. Содержание книги прекрасное, но моё сердце обливалось кровью, когда через страницу взгляд спотыкался об очередную орфографическую или пунктуационную ошибку.

Понятно, что издательства – это в первую очередь бизнес, но, кажется, бизнес не должен идти в ущерб качеству, иначе читатель может решить, что издательство на него плевать хотело, и в долгосрочной перспективе ничего хорошего такой подход бизнесу не принесёт.

Тут, конечно, два варианта: либо книга выпускалась в спешке и корректору не дали достаточно времени для вычитки рукописи, либо корректор настойчиво пропускала в школе уроки русского языка, но тогда встаёт вопрос: как же такое уважаемое издательство наняло его на работу?

Это иронично, когда даже книга, посвящённая литературе, языку и писательству, выпускается в столь сыром и неподготовленном виде. Я с недоумением сам себя спрашиваю: как «Эксмо» может так халатно и небрежно относиться к издаваемым книгам? И не нахожу ответа…

Не знаю, единственный ли я, кто вам написал по поводу этой книги (хочется думать, что нет), но, как по мне, это попахивает фиаско. Я сам в этом году присылал в вашу редакцию свой роман и с таким письмом, вероятно, рискую попасть в некоторый «чёрный список», если он вообще существует, но не написать об этом для меня, как ещё и рьяного читателя, просто невозможно.

Хотелось бы, чтобы это письмо не затерялось в бесконечном потоке емейлов, а дошло как минимум до редакторов издательства, потому что только так на ситуацию кто-то сможет повлиять. Надеюсь, ваши будущие книги так читателей не разочаруют».

Такое горячее неравнодушное письмо я написал и отправил издательству «Эксмо» @eksmo в прошлом месяце. Мне как-то сказали, что в предыдущей жизни я был ярым альфонсом, а когда в тяжкие моменты жизни приходилось всё-таки работать, то работал настолько плохо, насколько это вообще возможно для человеческого существа. Поэтому в этой жизни мне почти постоянно попадаются те, кто так же работает спустя рукава. Или не работает вообще, делая вид, что впахивает не покладая рук. Я научился спокойно к этому относиться. Но когда дело касается литературы, то уж извините, я по-прежнему не выношу безалаберности.

Вот что мне ответило издательство:

«Добрый день! Спасибо, что сообщили нам об ошибках. Нам жаль, что так произошло.

Информация будет передана в редакцию.

С уважением,
Издательство “Эксмо”»

Вы понимаете теперь мою фрустрацию. И я специально употребляю это слово, потому что оно ближе русского аналога передаёт моё угнетенное отчаяние, посетившее меня после прочтения книги, и уж тем более ответа.

Очень хотелось ответить, что заканчивать формальные отписки фразой «с уважением» – это как минимум оксюморон и ещё более как минимум форменное издевательство, но сдержался. Потому что ответивший в следующей жизни всё равно сам столкнётся с понятием кармы. Уверен, для него (неё) это будет целым открытием.

Зато если теперь меня спросят, почему издательское дело у нас в таком плачевном состоянии, мне достаточно будет просто показать в одной руке перевод книги Мураками, а в другой – отписку издательства «Эксмо».

После такого начала трудно будет остановиться. Хорошо, что впереди выходные. Плохо, что их всего два.

Кому интересно, это «Белый тигр» Аравинда Адиги. Это вторая подряд книга лауреата Букеровской премии, которую я, кажется, читаю с удовольствием. Может, эти премии – не такое уж и говно?

Хотя ничего не обещаю. Я ведь только начал.

Бронировал тут билеты и читаю – самым мелким шрифтом и в самом конце страницы, конечно же, – буквально следующее:

«К перевозке, имеющей пункт назначения или остановку не в стране отправления, может быть применена Варшавская конвенция, которая в большинстве случаев ограничивает ответственность перевозчика за смерть или повреждение здоровья пассажира и за утрату или повреждение багажа».

Не знаю, кто придумывал Варшавскую конвенцию и зачем, но участвовать в такой перевозке и иметь пункт назначения не в стране отправления как-то сразу перехотелось.

Но самый капец, конечно, – это когда заходишь на сайт издательства купить электронную книгу, а там написано: «Нет в наличии».

Ну что я могу сказать… Хорошо хоть, не написали «Тираж распродан».

Пока я был в зале ожидания, скрипнула дверь и невысокий мужичок в очках, на секунду всунувшись, наклеил внутри объявление. Дверь захлопнулась, мужичок ушёл. Я подошёл поближе и прочитал: «В связи с обострившейся ситуацией УБЕДИТЕЛЬНО просим надевать маски!»

Ко мне приблизился второй после меня и последний человек в посольском зале ожидания. Он заговорщически прошептал:

– Ты видел?

– Что? – спросил я.

– Ну, объявление.

– А, ну да. Их скоро начнут вместо обоев наклеивать.

– Да нет, мужика, который клеил, видел?

Парень странно ухмылялся. Я напрягся:

– Ну… видел вроде.

– Так он же, сука, без маски был!!! – воскликнул парень, от восторга стукнув кулаком по своей ладони.

И я вспомнил: точно, без маски. Эх, Кафка, Кафка, зачем же ты так рано скончался? Весь самый кайф, всё самое откровенно тупое и абсурдное, происходит сейчас, в пандемию. Мир сходит с ума элегантно и красиво, такая ебанутость, вот как теперь, ему очень к лицу.

Очень-очень. Даже кажется, что в мире не должно и не может быть всё в порядке. Он должен плавно, километр за километром исчезать под толщей плавящегося льда. Тогда всё будет окей. Тогда человек, подобно тараканам, пережившим в своё время пять великих массовых вымираний, выживет. Потому что в раю нам становится скучно.

Обожаю маркетологов. Сегодня на пачке с цикорием прочитал, что он «вегетарианский». Большая такая гордая надпись на лицевой стороне упаковки.

Ха!

Теперь вот прямо чешутся руки найти и попробовать цикорий невегетарианский – видимо, с кусочками говядины, бекона, курицы или, может, даже утки, чем чёрт не шутит.

— А давайте сегодня с мелиссой? — предложил я в форме вежливого вопроса, на самом деле не спрашивая, а утверждая.

— Не можем. На сегодня вы записаны на можжевельник.

— То есть как на можжевельник? В смысле, как не можем?

— У вас по расписанию — можжевельник, — объясняет женщина, наполняя колпачок тёмно-синей жидкостью из пластмассовой бутылки.

— Стойте, стойте, — пытаюсь остановить её я, но бессилен, потому что лежу в ванне оздоровительного санатория и на мне нет ничего, кроме тонкой полупрозрачной ткани на причинном месте. Такая моя уязвимая позиция делает женщину по умолчанию главной, хотя на самом деле за процедуру плачу я, а не она.
Короче, всё сложно.

— Стойте, — говорю я полужалобно, — я можжевельник уже пробовал. Зачем мне опять можжевельник? Или у вас только можжевельник?

— Нет, у нас не только можжевельник, — её губы скрыты маской, таким же куском ткани, каким теперь прикрыт мой пах, но, по-моему, под маской она шепчет другое: «Мальчик, заткнись, и дай мне налить этот чёртов можжевельник в ванну!»

— А что у вас есть ещё?

— Есть лаванда, мелисса, апельсин… — неохотно отвечает она.

— О! — радуюсь я. — Значит, мелисса всё-таки есть! Несите!

— Я же вам говорю, мы не можем…

— Почему не можете? — перебиваю я.

— Это вам надо спуститься вниз, на медресепшен, и там поменять можжевельник на мелиссу.

— Мне надо?

— Молодой человек. У нас тут таких, как вы, ещё очень много. Нет времени. Вы хотите, чтобы я всё бросила и побежала на медресепшен?

— Я хочу, чтобы вы добавили мне в ванну мелиссу. Это всё, что я хочу.

— Хорошо! — она звонко хлопает колпачком о ванну. — Хорошо. Я всё брошу… — она уходит, и остальное я слышу уже затихающим бормотанием: — …и пойду менять вам можжевельник на мелиссу. Больше мне делать нечего, поэтому, конечно, я всё сейчас брошу и буду менять всё, как все пожелают…

А я тем временем остаюсь один — с тряпочкой между ног и тёплой водой вокруг тела.
Из-за шторки слева выбегает другая. Она подхватывает колпачок, тот, которым предыдущая женщина хлопнула о ванну, и начинает доливать в него жидкость — из бутылки с надписью «МОЖЖЕВЕЛЬНИК».

— Что вы делаете? — спрашиваю я в ужасе.

— Это? — она смотрит на меня, потом на колпачок. — Это можжевельник.

— Спасибо, я вижу, что это можжевельник! Но я хочу мелиссу. Можно всё-таки мелиссу, а не можжевельник?

— Но мы не можем…

— Что вы не можете? — я привстаю на локте из воды. — Что вы не можете?! Поставьте этот можжевельник обратно и идите брать мелиссу! Мне нужна мелисса! — Я в истерике. У меня повышается давление. В глазах темнеет.

— Давайте завтра, а? — предлагает женщина, продолжая наполнять колпачок. — Завтра сразу идите…

— …на медресепшен, да, я знаю, нужно идти на ресепшен и всё менять. Но я, как видите, уже здесь, в воде, и на моём детородном органе тряпка — мне встать и идти на ресепшен??
Молчит.

— Просто налейте сюда мелиссы, — говорю я, успокаиваясь. А сам думаю: «На кой чёрт мне сдалась эта поганая мелисса?»

Женщина ставит колпачок на бортик и исчезает за шторкой. Я слышу её удаляющийся хрип: «Хорошо, всё брошу и пойду на ресепшен, мне же больше делать нечего…» В это время справа снова появляется первая. У неё в руках бутылка без этикетки.

— Мелисса? — спрашиваю я.

— Мелисса, мелисса, — кивает она.

Я допускаю, что она меня обманывает. Смеётся надо мной. Просто сходила в соседний кабинет и взяла такой же можжевельник, что в несчастном колпачке стоит передо мной уже битых пять минут.

Я недоверчиво прошу понюхать бутылку. Пахнет мелиссой. Я с облегчением выдыхаю, благодарю женщину, погружаясь в воду, и думаю, что было бы неплохо перечитать труд Карнеги «Как оказывать влияние на людей».

Через пару минут заходит вторая. Я нежусь в водах санатория.

— Ну как? — спрашивает она.

— Прекрасно. Спасибо. Это прекрасно, — отвечаю я, тая в мелиссе.

Женщина собирается уходить, но на секунду задерживается, оборачивается и пристально на меня смотрит.

— Знаете… А попробуйте завтра знаете что?

— Что?

— Панты марала.

— Чего-чего? — переспрашиваю я.

— Панты. Марала. Вытяжка из оленьих рогов. Оленьи рога, знаете?

— Знаю. А что с ними такое? Зачем?

Женщина победоносно улыбается:

— Хорошо влияет на мужскую потенцию. Вам, может, пригодится, — и, высоко подняв подбородок, скрывается за шторкой.