«Сладкая жизнь» (1960) Федерико Феллини — барочная фреска на сводах величественного палаццо итальянского кинематографа, настолько же бескомпромиссно прекрасная, сколько безнравственная и гротескная, сталкивающая христианские архетипы с культурной общества потребления, сюжетно повторяющая круги ада Данте, но лишь сатирически смакующая буржуазный моральный распад Голливуда на Тибре, потерпевшего крах интеллектуальных идеалов, вместо его осуждения.

Феллини отказывается от статики и прямых линий в кадре, отдавая предпочтение спиралям и волнам, по которым плывет камера, создавая ощущение водоворота, который затягивает героев. Пространство теряет четкие границы, превращаясь в лабиринт, из которого невозможно выбраться. Агрессивный свет вспышек фотоаппаратов папарацци и прожекторов телеэкранов, театральная тьма, выхватывающая лица персонажей в ночи, напоминают живописную технику Караваджо или Рембрандта. За счет постоянной визуальной избыточности и глубинных мизансцен режиссер показывает общество, которое настолько перенасытилось материальными благами, что потеряло способность видеть суть вещей.

Фильм по стопам «Заката Европы» Освальда Шпенглера иллюстрирует переход культуры в стадию "цивилизации" — период, когда духовные смыслы умирают, сменяясь пустыми развлечениями. Статуя Христа-Спасителя, которую на вертолете перевозят в Ватикан, и явление Мадонны становятся становятся инфоповодами индустрии развлечений, шоу для скучающей элиты, прилет голливудской звезды равен сошествию божества на землю. Марчелло Рубини поклоняется Сильвии не как женщине, а как неоновому идолу, оказавшись с ней у фонтане Треви, он воспринимает ее как крестительницу, но как только Марчелло идет в воду за "духовным спасением", фонтан выключают на рассвете. Сильвия — юнговская анима Марчелло, духовно слепая, вечно окруженная людьми, но остающаяся метафизически одинокой. За семь ночей журналист, отказавшийся от серьезной литературы ради легких денег в бульварном пиаре, спускается на дно нравственности и на рассвете последнего дня после пьяной оргии с толпой таких же, как он сам, вытаскивает на берег мертвого, уродливого ската, который больше напоминает Левиафана, чем Христа в образе Ихтиса.