раз в несколько месяцев я все таки выхожу из не с выпрямленными волосами. мои волнистые волосы💔

я никогда не была идеальной, почему из меня пытаются это слепить?

я всегда была странной, несуразной, неправильной, всегда шла против, искала другие пути, пыталась отличаться. но почему все однажды решили что я должна быть идеальной. идеальной внучкой, идеальной сестрой, идеальной ученицей, идеальной подругой, идеальной блять дочерью?

я буду в прайме только тогда, когда буду одеваться в стиле model of duty

не сокращай расстояние, оставайся холодным, опереди удар в сердце ножом

я холодная, она мерзнет

сюда тяжело что-то писать.

я столько раз набирала, потом стирала, и потом снова, и так покругу

я привыкла держать все в себе, а иное воспринимается как насилие

быть близко ко мне можно только двум людям:демону сонного паралича и богу

она вошла в комнату со словами: «Христос воскрес». я не поверил ей. её сухие губы в мелких трещинах лживо дрожали. я думал о том, что святые тоже страдают от обветривания, но об этом почему-то не пишут в житиях. она стояла в проеме моей квартиры, коридор за ее спиной чернотой уходил в гущу моего горя.
— зачем ты говоришь это мне? – меня потряхивало, голос был тихим, почти ласковым, будто в меня вкололи успокоительное: она вернулась домой. — он не воскресал, просто молча ушёл. как и ты. как и все они. он тоже пытался сбежать.
она молчала. пальцы теребили край потёртого, старого плаща. я подумал: не мой ли это плащ? не тот ли в котором я пару месяцев назад ходил на ее похороны. я увидел красное пятно на левой руке — точно мой.
я ее понимал зачем она вернулась. исповедовать меня или причащать? но у меня нет вина, остался только спирт, вероятно технический, им хорошо промывать раны. я встал и перевернул открытку с горящей в закате фудзиямой. на обороте— ее почерк.я перевернул ее лицевой стороной вниз, как переворачивают покойника.
она всё ещё стояла. тень её лежала на полу, длинная, переломленная о порог. мне показалось, что от неё пахнет ладаном. или это от открытки? я не мог понять. я вообще перестал понимать запахи с тех пор, как начал нюхать её вещи, оставшиеся в шкафу.
— знаешь, что я делал вчера? — спросил я шёпотом. — я взял твоё зеркальце. то самое, в котором ты красила губы перед тем, как целовать меня. или не меня. неважно. я разбил его. сложил осколки в чашку. залил святой водой, которую стащил у соседки-старухи. думал, что, если посмотрю в это крошево под правильным углом, то увижу там тебя. или его. или хотя бы ангела с огненным мечом. но знаешь, что я увидел?
я повернулся к ней. в руках у меня дрожал окурок. я даже не помнил, когда закурил.
— я увидел свой собственный глаз. один. большой. красный. и в нём не было ни бога, ни тебя. только лопнувшие сосуды и страх. простой, животный страх.
она сделала шаг в комнату. половица под ней взвизгнула, как раненое животное. я вздрогнул. мне показалось, что из-под её босых ног побежали трещины, и в них я увидел не черноту подвала, а свет. болезненный, белый, как в операционной.
— не подходи, — сказал я. — у меня в кармане пузырёк с кислотой. или со святой водой. я перепутал этикетки. я всё теперь путаю. для меня воскресение и разложение — одно и то же. просто разные стадии одного гниения.
я опустился на колени. не перед ней. просто ноги устали держать это тело, набитое пустотой. я смотрел на пыльный паркет и видел в узорах древесины лик. то ли Спаса Нерукотворного, то ли её, то ли свой собственный, искажённый гримасой. в городе завыла сирена. воздушная тревога. или просто «скорая» везла очередного подростка с перерезанными венами.
— если он воскрес, — прошептал я в пол, и губы мои набрали пыли, — то пусть придёт сюда сам. лично. пусть сядет на этот колченогий стул и объяснит мне, зачем ты ушла. зачем я остался. зачем он дал мне руки, которыми я мог бы тебя удержать, но не удержал.
тишина. сирена уже стихла, как будто и не начиналась. я поднял голову. в комнате никого не было. только открытка с фудзиямой лежала на столе картинкой вверх. и на белом снегу вулкана, кажется, появилось новое пятно. похожее на кровь из прокушенной губы. или на вино. или просто типографский брак. я встал с колен и подошёл к окну. там, внизу, дворник в оранжевой жилетке выяснял отношения с вороной. всё было по-прежнему. кроме одного. я точно помнил, что не открывал окно. но по комнате плыл запах её волос. и дышать стало почти не больно. почти.